Дикость (ЛП) - Вебстер К. - Страница 3

Наш сибирский хаски Бадди, словно в знак протеста, звонко лает. Я принёс его домой через полгода после потери Дрю. Он не заменил брата, но стал для неё верным, пушистым якорем.

Девон причмокивает, и в её смехе слышится лёгкий вызов. — Не вини девушку за попытку, пап. Чему может научить меня колледж, чего я ещё не знаю?

— Хорошим манерам, — ворчу я в шутку.

Сабрина тихо хихикает. — Или как найти парня.

— Нет, никаких парней, — провозглашаю я с напускной драматичностью, за что получаю громкое фырканье с заднего сиденья.

— Как скажешь, папочка.

— Просто будь собой, Пип. Не пытайся быть «крутой». Ты не такая.

— Она права, — вступает Сабрина, и на её лице, словно луч сквозь тучи, мелькает настоящая улыбка. — Ты не модный. Ты уже старый.

— Что ж, пока ты ходила на массажи, — указываю я на Сабрину, — а ты выкладывала селфи в Snapchat, — киваю в сторону Девон, — я ходил на курсы выживания. И рубил лес для практики. Может, я и не в тренде, но я практически бог. Бог Великого Неизвестного.

Обе мои девочки смеются, и в этот момент сердце в груди делает попытку вырваться наружу, наполненное такой острой, почти болезненной нежностью. Именно этого нам и не хватало. Этого лёгкого, хрупкого звука.

***

— Где мама? — спрашиваю я, заходя в тесный, но уютный фургон. Бадди проскальзывает следом и сразу несётся к Девон, тычась влажным носом в её щёку.

Она отстраняется, вытирая лицо, и отрывает взгляд от книги, хмурясь.

—У нее опять голова болит.

Я закатываю глаза. «Головная боль» — её вечный, непробиваемый код для депрессии. Она знает, я не стану спорить, и сможет спать, пока мир существует без неё. — Скоро стемнеет. Не хочешь прогуляться, Пип?

Книга летит в сторону, и её лицо озаряется. — Дай мне секунду надеть ботинки!

Как только она оделась, закутанная в толстовку, я беру винтовку, и мы выходим в прохладный, с запахом сосны воздух. До выбранного мной места ещё часа три-четыре езды, но я не рискнул вести фургон с трейлером по этой ухабистой тропе в темноте. Чем глубже в лес, тем непроходимее он становится.

По словам прежнего хозяина земли, Аттикуса Нокса, в конце дороги есть поляна с видом на ущелье, где течёт река с чистейшей водой. Я влюбился в те фотографии с первого взгляда и заплатил круглую сумму. Он заверил: на сотни миль вокруг — ни души. Полное уединение. Именно то, о чём я мечтал. Он обещал оставить на месте купленное мной оборудование, чтобы я мог приступить к строительству сразу по прибытии.

Девон приседает, разглядывая какое-то растение, а я замечаю куст, усыпанный ягодами. Бадди настораживается, его уши встают торчком, уловив шорох в чаще.

— Смотри-ка, — с ухмылкой говорю я, пробираясь к кусту. — Ужин сам просится в руки.

— Папа! Стой!

Бадди рявкает, словно вторя её тревоге.

Я замираю, рука уже протянута. — Что?

— Это черноплодная рябина. Ядовитая. Нам не нужно, чтобы тебя хватил паралич. — Она встаёт, делая отстраненный жест. — Держись подальше от белых ягод, если хочешь дожить до утра.

Я смеюсь, но благоразумно отступаю. Очевидно, в её голове хранится нечто большее, чем сборник курьезных фактов. — Хорошо, а какие можно есть, о великий проводник?

Она проходит несколько десятков метров и останавливается у другого куста. — Эти красные ещё не созрели, но безопасны. Обещай, что ничего не будешь пробовать, не спросив меня?

Я поднимаю руки в жесте капитуляции. — Обещаю.

Она поднимает мизинец, и на её губах появляется та самая, детская, беззащитная улыбка, которую я помню с её десяти лет. Я цепляюсь своим мизинцем за её.

— Мизинец обещает! — хором произносим мы.

Её глаза сияют любовью и тем счастьем, которое рождается из простого совместного ритуала. Я знал, что этот переезд изменит её. Изменит нас всех. Мы вытащим Сабрину из её личного ада. Со временем всё станет на свои места.

Она отпускает мою руку и продолжает идти вдоль кромки леса, нависающего над дорогой. Деревья здесь — могучие, непокорные жертвы суровых зим, как говорил Аттикус. Я уже терял счет, сколько раз приходилось останавливаться, чтобы очистить путь от упавших ветвей.

Бадди внезапно глухо рычит, и у меня по спине пробегают мурашки. Где-то справа, в сотне футов, раздаётся оглушительный хруст ломающейся ветки.

— Папа…

— Тише.

Мы замираем. При всей нашей подготовке мы всё ещё городские жители, для которых дикая природа — абстракция. Веселье заканчивается в тот миг, когда абстракция обретает плоть, когти и рык.

Мы ждём, и время растягивается, густеет. Бадди, не выдержав напряжения, справляет нужду. Из чащи не появляется ничего. Солнце быстро катится к горизонту, окрашивая небо в багрянец. Наше исследование на сегодня закончено.

— Пора, Дэв. Возвращаемся. Поужинаем.

Она возвращается ко мне, обходя «след» Бадди, и я нежно прижимаю её к себе. После смерти Дрю, поднявшись с колен, я поклялся отдать всю любовь, предназначенную двоим, той, что осталась. Я водил её в кино, забирал из школы, проводил с ней каждую свободную минуту. Сабрина с этой ролью не справлялась. Никогда.

— Как насчёт пирога с чили «Фритос»? — предлагает Девон. — Это же мамино любимое блюдо.

Я обнимаю её крепче. — Ты готовишь?

Она смотрит на меня, и в её глазах — озорная искра. — Я единственная, кто помнит рецепт.

Я фыркаю. — Шаг первый: открыть банку. Шаг второй: разогреть. Шаг третий: вывалить на чипсы. Шаг четвёртый: посыпать сыром. Я ничего не упустил, шеф-повар?

— Ты невыносимый саркастичный засранец, пап.

Она распахивает дверь фургона, закатывая глаза, и исчезает внутри.

— Ругаться нехорошо, Пип.

Я закрываю дверь и по привычке щёлкаю замком, хотя здесь, в этой глуши, он — лишь символ прежней жизни. Пока я снимаю ботинки и куртку, Девон уже хозяйничает на крохотной кухне. Ловкость, с которой она движется в тесном пространстве, тихое напевание поп-мелодии — всё это болезненно напоминает мне Сабрину. Такой, какой она была. Полной жизни.

— Пойду проверю маму, — говорю я, проходя мимо.

Целую её в макушку и пробираюсь вглубь фургона, к спальному отсеку, отгороженному шторкой. Внутри — кромешная тьма и тишина. Сабрина лежит на боку, нагая. Это немое приглашение, ставшее частью нашего грустного ритуала. Иногда, в особенно чёрные дни, секс — единственный способ до неё достучаться, пусть и на уровне животных рефлексов. Фургон тесен, звуки здесь путешествуют свободно, но Девон будет занята на кухне.

Я сбрасываю одежду и осторожно ложусь рядом. Она не спит — чувствую по дыханию, — но молчит. Этот танец нам слишком хорошо знаком. Каждый раз я молюсь, чтобы в нём пробудилась искра, чтобы она откликнулась, полюбила меня снова. И каждый раз надежда разбивается о каменную стену её горя.

Но я не перестаю пытаться.

Мои губы находят её шею, касаются знакомой, нежной кожи. Её грудь всё ещё прекрасна, упруга. Я ласкаю её, но в ответ — лишь пассивное принятие. Когда я начинаю спускаться ниже, целуя живот, прокладывая путь вниз, она в темноте качает головой и произносит одно-единственное слово, выдохнутое, как стон:

— Нет.

Я вздыхаю, разочарование кислым комком подступает к горлу, и перехожу к обычному сценарию. Раздвигаю её бёдра, занимаю позицию сверху. Мой член с трудом сохраняет твёрдость, приходится помочь ему рукой, прежде чем войти в неё. Резкий, беззвучный вздох — вот и всё, что выдаёт в ней живую женщину, а не восковую куклу.

Я пытаюсь поцеловать её в губы, но она отворачивается. Как будто наказывает себя, отказывая во всём, что может принести хоть каплю удовольствия. Если Дрю не может этого чувствовать, то почему должна я? Эта мысль, читаемая в каждом её жесте, убивает меня.

Я стараюсь быть тихим, но тела издают влажные, неприличные звуки. Моё дыхание срывается на хрип, почти злой. Порой мне хочется схватить её за плечи и трясти, вытряхивая из неё эту смертельную тоску.

Сабрина никогда не кончает.

Никогда.