Дикость (ЛП) - Вебстер К. - Страница 19

— Больно?

— Нет… просто странное ощущение. Мне нравится. — Она хлопает ресницами.

— Я буду трогать твой клитор, но хочу смотреть, как ты играешь со своими сексуальными сиськами, — говорю я, когда пальцы начинают массировать её между ног.

Она стонет, кивает. Ладони ложатся на грудь, она медленно начинает двигаться вверх-вниз. Сначала движения напряжённые, робкие. Но через мгновения она теряет рассудок от экстаза. Бьётся об меня, как дикая женщина, жаждущая разрядки. От вида того, как она раскрепощается, яйца сжимаются в предвкушении. К своему ужасу, я начинаю кончать в неё — раньше, чем она. Но, к счастью, это, кажется, доводит её, потому что её киска крепко сжимается вокруг меня, когда её оргазм накрывает.

Наши тела издают хлюпающие звуки, пока она продолжает двигаться. Когда последняя капля изливается в неё, я на мгновение замираю, глядя на её лицо. Глаза закрыты.

Безмятежна.

Счастлива.

Моя.

— Нам нужно быть осторожными, — говорю я, и она резко открывает глаза.

— Последнее, что нам здесь нужно, — это ребёнок.

Её губы приоткрываются.

— Хорошо.... и как же быть?

— Просто нужно договариваться. Когда я буду готов кончить, скажу тебе. Это называется «прерванный половой акт, ППА», — объясняю я с улыбкой.

Хоть меня и заводит мысль о её округлившемся животе, я не могу рисковать. Ей всего семнадцать, она миниатюрна. Беременность и роды в таких условиях — смертельный риск. В прежние времена женщины умирали от этого постоянно. Я сойду с ума, если потеряю её из-за того, что мне было слишком хорошо в её объятиях, чтобы вовремя остановиться.

— ППА. Поняла, — уверяет она меня. — Ну что, мистер Романтик, готов к стейку?

Щекочу её за бока.

— Покорми меня, женщина.

Она отталкивает мои руки, вызывающе приподнимает бровь.

— Женщина? Ты теперь пещерный человек?

Показываю на расщелину в скале, хищно ухмыляюсь.

— Технически да. Но я обязательно трахну тебя там, чтобы не осталось никаких сомнений.

Глава 10

Девон

Прошло шесть недель после встречи с медведем. Папе — Риду — стало намного лучше. Он ходит, рубит дрова, охотится и делает миллион других дел по дому. А потом, когда мы ложимся спать, он неустанно, почти одержимо занимается со мной любовью. Мы стараемся всегда вовремя «выходить из игры», кроме пары несчастных случаев в самом начале.

Я так рада, что он поправился. Потому что в последнее время я ужасно устаю. Зима оказалась суровее, чем я могла представить. Дичи вокруг много, но я просто умираю от желания съесть что-нибудь, кроме мяса. Мы бережём уцелевшие консервы из фургона и трейлера, но уже дважды я вымаливала — и предлагала сексуальные услуги в обмен — банку фруктов.

От одной мысли о персиках у меня урчит в животе.

Переворачиваюсь на живот, пытаясь унять этот рокочущий звук, и с грустью понимаю, что папа уже встал, его нигде нет. Чувствую запах мяса, которое храним в пещере, и желудок сжимается от спазма. Задыхаясь, выскальзываю из-под одеяла, хватаю ведро как раз вовремя, чтобы облегчиться.

Сижу, жалея себя, и вдруг мысль, ясная и холодная, пронзает сознание.

У меня так и не начались месячные.

Отсчитываю назад. Почти два месяца.

О, Боже.

А сегодня утром тошнило.

О, Боже.

Грудь болит и невероятно чувствительна. Я устаю так, будто таскала брёвна целый день.

О, Боже.

Прикладываю ладонь к животу. Он слегка, едва заметно, округлился.

Раньше не придавала этому значения, но теперь всё складывается в одну картину.

Я беременна. Должно быть, так. В семнадцать лет.

Вместо паники сердце вдруг наполняется странным, трепетным счастьем. Ребёнок. Мы зачали ребёнка. От любви. Мы будем не только вдвоём. По щекам текут слёзы — не от страха, а от чего-то тёплого и светлого.

Хочу рассказать папе, но боюсь его реакции. В последнее время он какой-то угрюмый, отстранённый. Не знаю почему. Чувствую, что его что-то гложет, но он молчит.

Расскажу, когда он будет в игривом настроении. Когда снова станет моим Ридом.

Слышу стук его ботинок по крыльцу. Вздрагиваю, быстро натягиваю на голову его толстовку. Он заходит внутрь, впуская с собой порыв ледяного воздуха, и хмуро смотрит на меня.

— Что? — голос звучит виновато, стараюсь это скрыть. Хорошо, что ведро стоит в углу. Придётся вынести, когда он не будет видеть.

— Медведи. Видел ещё двоих на прогулке.

В груди поднимается паника. Это место кишит ими.

— Их привлекает шкура? Та, что сушится?

Он закатывает глаза, и от этого жеста у меня внутри всё сжимается.

— Им плевать на шкуру. Но наш домик их интересует. Нашёл следы когтей у двери. Будто пытались понять, как попасть внутрь.

Ужас сковывает меня.

— Что нам делать?

Он хмурится, выглядит усталым, постаревшим.

— Нужно укрепить дом. Расставить ловушки. — В его глазах — утомление, будто он отчаянно нуждается во сне. — Ты собираешься валяться тут весь день, как твоя мать, или поможешь? — звучит резко, почти зло.

Смотрю на него в полном замешательстве. Что, чёрт возьми, с ним сегодня?

— Рид…

— Просто оденься и помоги. У меня дел по горло. — Он рявкает это и выходит, хлопнув дверью.

Я не могу сдержаться. Расплакалась.

***

— Я устала, — хнычу я, руки дрожат от напряжения, пока я держу тонкую, но тяжелую сосну.

Он не оборачивается, я бреду за ним по снегу. Прошла неделя с тех пор, как я поняла. Каждый день — одно и то же. Утренняя тошнота. Изматывающая усталость. Боль в груди. Дикая тяга к этим дурацким фруктам. Но хуже всего — слёзы. Они наворачиваются по любому поводу. И, кажется, каждый раз выводят папу из себя. Он не прикасался ко мне… я уже и не помню, как долго. Ночами я всхлипываю в темноте. Не знаю, что делать.

— Брось, — рявкает он, когда мы подходим к хижине.

Бросаю деревце на землю, отряхиваю перчатки. Он опускается на колени, выхватывает нож. Как и с остальными двенадцатью деревьями, начинает заострять один конец. Впахивает каждое в землю, создавая что-то вроде частокола, направляя острия наружу. По его теории, медведь напорется на них задолго до того, как доберётся до нас.

Смотреть на этот частокол страшно — будто мы готовимся к зомби-апокалипсису. Но папе всё равно. Он с головой ушёл в работу.

Пока он работает, мысленно уношусь в прошлое. Туда, где он никогда не смотрел на меня таким злым, отчуждённым взглядом.

***

Змеи.

Повсюду.

Они обвивают мои ноги, ползут вверх, пожирают заживо.

Один и тот же кошмар. Четыре года, с тех пор как мой брат умер от укуса.

— Папа!

В прошлый раз, когда позвала во сне маму, она сказала, что я слишком взрослая для кошмаров. Так что теперь я зову только его. Он всегда приходил. Всегда спасал.

Слышу, как дверь его спальни с силой распахивается. Тяжёлые шаги по коридору. Моя дверь летит открытой, и через мгновение он уже сидит на краю моей кровати.

— Всё в порядке, Пип? Опять змеи?

Начинаю плакать — кошмары всегда напоминают о Дрю. Он приподнимает одеяло, ложится рядом. Прижимает меня к своей тёплой, крепкой груди, обнимает. Каждый поцелуй в макушку согревает и успокаивает.

— Прости, что разбудила.

Он гладит мои волосы.

— Я всегда приду. Несмотря ни на что. Если ты нуждаешься во мне — я буду рядом. Я люблю тебя, Девон. Моя обязанность как отца — защищать тебя. Ты моя дочь.

В горле подступает горечь.

— Маме не нравится, когда мне снятся кошмары.

Он тихо вздыхает.

— Знаю. Твоя мама… она справляется со своими проблемами. Иногда срывается на тебе. Это неправильно. Мне жаль.

— Иногда мне хочется, чтобы мы были только вдвоём, — шепчу я, в основном для себя. Но это правда. Нам с папой было веселее без её вечной печали. Мне нравилось, когда она улыбалась. Но она почти не улыбалась. Не интересовалась.