Дикость (ЛП) - Вебстер К. - Страница 16

Прошлой ночью было особенно холодно — выпал первый по-настоящему сильный снег. Мы укутались, но ветер пробирал до костей. Этот камин — один из способов выживания.

Пока мы идём, мысли возвращаются к прошлой ночи и к этому утру.

Мы занимались любовью. А потом — сексом.

Между ними огромная разница, и я люблю их оба в равной мере.

Но, Боже правый, как же мне больно. Пока он вытаскивал духовку, я успела набрать снега в перчатку и приложила к своему распухшему, ноющему месту.

— Если всё получится, я приготовлю нам рагу, — говорю я, подбирая шаг.

Он оглядывается через плечо, и его улыбка разгоняет холод в моих костях, заменяя его другим, глубоким теплом.

— Из кролика?

— А ещё до снега я собрала съедобные коренья, сложила в пещере.

— Звучит отлично, детка.

Щёки пылают от этого слова. Он всё чаще называет меня «детка», и я почти уверена — это не имеет ничего общего с тем, что я его дочь. Когда всё было хорошо, он так называл маму. Это его слово для женщины, которую он любит.

Он любит меня.

Сердце трепещет в груди, как пойманная птица. Я не хочу его выпускать. Мне нравится, как оно бешено колотится каждый раз, когда он смотрит на меня, улыбается или касается.

Эта птица принадлежит ему. И будь я проклята, если когда-нибудь отпущу её.

В хижине он сразу берётся за дело. Пытаюсь помочь, но он, кажется, счастлив делать всю грязную работу сам. А потом я становлюсь свидетельницей того, как он, разгорячённый, сбрасывает с себя рубашку, оставляя лишь джинсы на бёдрах.

Между моих ног становится влажно от одной только мысли о нём, о том, как его тело прижималось ко мне, как он входил.

— Я поищу что-нибудь ещё, раз я тут не нужна, — говорю я, и голос звучит с придыханием.

На самом деле, мне нужно остыть, иначе я начну трогать себя прямо здесь, на кровати, пока он работает. Он хмыкает в ответ, не отрываясь от дела. Я провожу пальцами по его влажным от пота волосам и выхожу в холод.

По пути к старому лагерю размышляю, где искать сегодня. Он разобрал большую часть фургона, но внутри искорёженного трейлера ещё могут быть вещи, до которых мы не добрались.

Наверняка есть что-то полезное, если бы только добраться.

Улыбаюсь этой мысли.

И замираю.

Фырканье.

Громкое, дикое.

И слишком близко.

Поднимаю глаза и вижу на тропе гигантского гризли — в два раза выше меня, в сотне ярдов. Весит, наверное, фунтов шестьсот. Все знания из брошюр вылетают из головы. Трудно вспомнить правила, когда перед тобой зверь с когтями длиной в твою руку.

Делаю шаг назад. Хруст снега под ботинком заставляет медведя повернуть голову. Из его груди вырывается низкое, гортанное рычание. Он поднимается на задние лапы. Этот звук, разносящийся эхом среди деревьев, заставляет волосы на затылке встать дыбом.

Пожалуйста, уходи.

Он снова рычит, опускается на все четыре. Я замираю, с безумной надеждой, что он развернётся и уйдёт.

Но нет.

Он движется ко мне рысью — не бежит, но явно нацеливается. И всё, что я могу сделать, — это закричать.

— Папа!

Как только он приближается, я падаю на землю, сворачиваюсь в клубок, закрывая шею руками. Тяжёлая лапа обрушивается мне на спину. Ткань пальто рвётся с треском.

Сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. Кажется, медведь вцепился мне в бок, его когти пронзают слои одежды, впиваются в плоть. Из меня вырывается душераздирающий крик.

А потом… я отключаюсь.

***

— Когда я вырасту, я буду как папа, — говорит мне Дрю, и на его губах играет широкая, беззаботная улыбка.

— Я тоже.

Он фыркает и кидает в меня веточкой.

— Ты не можешь быть как папа. Ты девочка. Ты должна быть как мама.

Я хмурюсь. Не хочу быть как мама. Она тихая и много спит. Когда она счастлива и улыбается — она красивая. Но когда грустит — не замечает нас. Однажды я спросила папу, почему она так грустит. Он сказал: «Такова жизнь». Я не поняла. До сих пор не понимаю.

— Мне всё равно. Я буду как папа. Он сильный, весёлый, и он всегда нас подбодрит, — говорю я, надувая губы.

— Но у тебя будут сиськи, — возражает он.

Я в ужасе смотрю на него и скрещиваю руки на груди.

— Не хочу!

— А я хочу.

— Не надо!

Он лезет на дерево, чтобы отломить ещё одну ветку. Когда папа работает, а мама спит, мы с Дрю любим сидеть в нашем домике на дереве.

— Ты злой, — говорю я, выпячивая губу.

Он ухмыляется, его голубые глаза сверкают.

— Я просто шучу. Я тоже хочу быть как папа.

Его лицо вдруг становится серьёзным, он грустно смотрит на меня.

— Мы… маме не нравимся?

Морщу нос.

— Она нас любит.

Он моргает, тянется за веткой.

— Это не одно и то же, Дэв. Она любит нас, потому что должна. Но мы ей не нравимся, как папа. Она с нами не играет.

Мне не нравится этот разговор. Меняю тему.

— Хочешь покататься на великах?

Он ухмыляется и протягивает руку.

— Да! — Ай!

Он резко отдергивает руку, осматривает запястье.

— Я порезался о палку!

Смеюсь, встаю и протягиваю ему руку.

— Вот что бывает, когда ломаешь прекрасные творения матери-природы.

— Жарко, — жалуется он и не берёт мою руку. — Через минуту пойдём.

Нахмурившись, плюхаюсь обратно на скамью, беру книгу. Он сворачивается калачиком на боку.

Мы замолкаем: я читаю, он отдыхает.

— Что читаешь? — его голос звучит сонно, он лежит на боку и смотрит на меня, веки тяжёлые.

— «Дети из товарного вагона». Они бездомные, живут в вагоне. Мне нравится, как они сами добывают еду и заботятся друг о друге.

— Девон… — его голос хриплый. — Мне нехорошо.

Кожа его бледная, весь в поту.

— Вставай, пойдём домой.

Он закрывает глаза.

— Я…

— Дрю?

Бросаю книгу, подползаю к нему.

— Дрю?!

Всё происходит слишком быстро. Только что с ним всё было в порядке. А теперь он сонный и бледный.

— Ты заболел? — требую я, сжимая его руку. Хмурюсь, когда ладонь становится влажной. Смотрю на его запястье — это не похоже на порез. Похоже на укус. Змеиный укус.

Бросаю быстрый взгляд на дерево, с которым он возился, и вижу — змея обвилась вокруг ветки.

Кричу. Кричу во весь голос, потому что боюсь, что она укусит и меня. Бросаю руку брата, подбегаю к люку и несусь вниз по лестнице, чтобы найти папу. Вина гложет меня за то, что оставила его одного.

Со слезами на глазах кричу снова.

***

Бах!

Звук выстрела вырывает меня из кошмара воспоминаний. Я больше не в жарком домике на дереве. Я свернулась калачиком на холодном, холодном снегу.

Зверь рычит, но отползает от меня, издавая рёв боли.

— Девон!

Начинаю рыдать, сажусь на колени. В ужасе смотрю, как медведь несётся к моему отцу.

Бах! Бах! Бах!

Он выхватывает пистолет, стреляет. Медведь пошатывается от каждого попадания, но всё ещё движется, страшно быстро. И когда он бросается на моего отца, на котором нет ничего, кроме джинсов, потому что он выбежал из хижины, я снова кричу.

От тревожного хруста подступает тошнота. Меня сейчас вырвет.

Медведь навалился на него.

Я ползу к ним, игнорируя жгучую боль в боку, ищу большую палку, чтобы ударить гризли, сбросить его. Подползаю ближе и вижу — папа пытается пошевелиться, но медведь слишком тяжёл. По крайней мере, медведь тоже не двигается. Всё вокруг в крови. Молюсь, чтобы это была кровь зверя.

— П-помоги… с-снять… эту т-тварь… — его голос хриплый, прерывистый.