Аксиома Эскобара: Дьявол имеет свой почерк (СИ) - Артюхин Сергей Анатольевич - Страница 48

Лина неверяще подняла глаза. Это не квартирка в Медельине. Не «Порше». Это…это делало её очень и очень богатой женщиной, вот так вот сразу.

Это был жест невероятной щедрости и абсолютного доверия. Или гениальный ход, навсегда привязывающий её к себе самым прочным из существующих узлов — собственностью и властью.

— Почему? — выдохнула она. — За что?

Пабло обошёл стол, встал напротив. Он взял её лицо в свои ладони. Шершавые, сильные пальцы, привыкшие к оружию и деньгам, прикасались к её коже с неожиданной, почти пугающей нежностью. В этот момент он сам не был уверен в мотивах. То ли это была награда за верность, то ли попытка купить новую привязанность, чтобы заглушить старую боль, то ли просто рациональное решение — отдать актив в самые верные руки. Или просто импульсивное решение очень и очень богатого человека, желающего порадовать свою женщину.

— Ты подставилась под предназначенную мне пулю. Ты выжила и вернулась только сильнее, не сломавшись, не предав. Ты строишь очень важную часть моей империи, и при этом веришь в то, что делаешь. Таких людей почти нет. Ты любишь меня и ничего за это не просишь… И я…

Пабло сделал паузу, на мгновение задумавшись. Когда он проговорил всё это вслух, стало как-то яснее, что ему следует делать. И говорить — говорить то, что она хочет услышать. То, что, возможно, и сам хотел бы почувствовать.

— … люблю тебя.

Он поцеловал её, и в этом поцелуе была странная смесь: жажда, благодарность, расчёт и та самая одинокая тоска, которую он никогда не признал бы вслух. Лина отвечала ему, растворяясь, позволяя волне чувств — любви, обожания, надежды — смыть все тревоги. Он видел в ней партнёра. Это было больше, чем она могла мечтать ещё год назад. Она, казалось, получила всё.

Юбка и топ оказались на полу каким-то магическим образом, словно телепортировались. Бикини тоже на теле надолго не задержались…

Пабло взял её прямо тут, на столе — папка с документами отлетела куда-то в сторону, как и радиотелефон. Было не слишком удобно, но всё это волновало девушку в самой малой степени.

В её груди кипел восторг. Страсть, нежность, благодарность и похоть слились в какой-то безумный коктейль, вышибая из головы любую стройную мысль.

Она не помнила, как они переместились на кровать. Ей просто хотелось слиться с этим человеком, слиться — и не отрываться просто никогда.

— Люблю, люблю, люблю… — хриплым голосом шептала, стонала, кричала она своему мужчине, когда оргазмы накатывали одной неостановимой волной…

* * *

«Ну ни хрена себе, — Пабло проследил за обнаженной Линой, скрывшейся в душе. — Лучший секс за все мои жизни…»

Физически вымотанный, он, тем не менее, ощущал в душе подъем. Хотелось сворачивать горы.

Было настолько хорошо, что даже снова поднимающая в душе голову темная тварь, требующая крови, затихла.

Позже, когда солнце клонилось к закату, окрашивая небо и море в огненные тона, они лежали в шезлонгах на корме. Между ними стояло ведро со льдом и бутылка дорогого французского вина. Пабло сегодня расслаблялся и, вопреки привычке, решил позволить себе ещё пару бокалов. Лина тоже пила, чувствуя, как алкоголь размягчает острые углы внутри, придавая смелости.

— Я была у врача, — сказала она вдруг, глядя не на него, а на пурпурную полосу заката. — У пластического хирурга. Того, что приезжал из Хьюстона.

Пабло повернул голову.

— И? Что сказал?

— Он сказал, что шрам можно убрать. Ну, не совсем убрать, но сделать незаметным. Незаметнее… Есть новые методики, лазеры там всякие. Долго, довольно болезненно, потребуется несколько операций, но возможно. Всё зажило внутри. Органы в порядке. Функции… — Лина улыбнулась, — тоже. И снаружи тоже теперь можно в целом всё исправить.

Он почувствовал облегчение, но понял, что это не всё. Она не спрашивала разрешения и не радовалась. Она констатировала и ждала его реакции. Ждала чего-то важного: одобрения или, может, запрета. Лина хотела, чтобы он принял решение за нее.

— Ты хочешь это сделать? — спросил он, наконец повернувшись к ней.

Лина медленно перевела на него взгляд.

— Я не знаю. Это часть меня. Напоминание. Но иногда… иногда я смотрю на него и вижу не своё спасение, не свою силу. Вижу только уродство. Дырку в женщине, которой я была. — Она сделала глоток вина. — А доктор говорит, что за год от него может остаться лишь бледная полоска.

Тишина повисла между ними, гулкая, как перед грозой. Пабло замер.

— Если ты этого хочешь — сделай, — произнес он максимально доброжелательно. — Деньги, врачи — всё к твоим услугам. Ты имеешь право на гладкую кожу. — Он сделал паузу, выбирая слова, ловя внутри себя какую-то смутную, противоречивую жалость. — Но этот шрам… он часть твоей истории. Нашей истории. И для меня он не уродство — о чем я тебе говорил. Но если это тебя стесняет, если мешает тебе быть той, кем ты хочешь стать и кого хочешь видеть в зеркале — убирай. Я поддержу твоё решение.

Подумав, он всё же добавил:

— Я бы сказал — убери. В конце концов, каждая девушка мечтает быть идеальной.

Лина долго смотрела на него, а затем улыбнулась и, совершенно неожиданно, перепрыгнула на его шезлонг буквально в пару движений и оседлала. Наклонилась и поцеловала.

— Спасибо, Пабло, — сказала она тихо. — Спасибо.

Она избавилась от топа и положила руку любовника себе на грудь, в район сердца.

— Я тебя люблю.

Следующие двадцать минут были снова заполнены звуками страсти, а потом они просто лежали и смотрели на заполненное звездами небо.

Глава 24

Дворец Нариньо, резиденция президента Колумбии, в этот январский вечер выглядел особенно торжественно. Впрочем, для микро-саммита четырех государств-соседей по Южноамериканскому континенту это казалось чем-то логичным.

Воздух внутри казался густым от смеси запахов старого дерева, воска для паркета, свежих цветов в огромных вазах…и от скрытого напряжения, пропитавшего буквально всё. Это напряжение виднелось в том числе в солдатах президентской гвардии, замерших в парадной форме в анфиладах. Опять же вполне понятно: особенного секрета в том нет, что сегодня здесь будет решаться не сиюминутная политика, а судьба региона на десятилетия вперед.

В Малом совещательном зале, под низкими сводами, украшенными флагами Колумбии, Эквадора, Венесуэлы и Панамы, за массивным столом из боливийского ореха собрались четверо. Стол был нарочито прост, без зеленого сукна — это подчеркивало деловой, почти технократический характер встречи.

Белисарио Бетанкур, президент Колумбии, сидел во главе. Внешне абсолютно спокойный, он уверенно смотрел на коллег. Хотя, если присмотреться, в глазах, прячущихся за стеклами очков, можно было рассмотреть тень напряжения.

Слева от хозяина встречи, откровенно наслаждаясь моментом и нарушая весь протокол, сидел Омар Торрихос, фактический глава Панамы. Он снял китель, повесив его на спинку собственного стула и оставшись в простой рубашке хаки, и, совершенно не стеснясь, налил себе своего любимого панамского рома «Секо Эррерано» в хрустальный бокал.

Его обветренное, открытое лицо светилось азартом.

— Ну что, коллеги, — начал он, не дожидаясь официального начала, — похоже, нас собрали, чтобы мы наконец перестали сосать соки друг из друга и начали сосать их из них вместе. — Он кивнул в сторону севера, за окна. — Мне этот подход нравится. Давайте уже начнём.

Луис Эррера Кампинс, президент Венесуэлы, чуть поморщился. Он был воплощением нефтяного благополучия: безупречный костюм от Brioni, платиновые запонки, аккуратно уложенная седина. Его страна купалась в петродолларах…раньше. Сейчас построенная на нефтеэкспорте модель начала трещать по швам: цены на углеводороды на мировых рынках ехали вниз — и не первый год — и в Венесуэле начинались серьезнейшие проблемы. Долг, который так легко наращивался в первые годы срока Кампинса, сейчас начинал выглядеть всё более угрожающе. Надо было что-то делать, причём срочно — и предложение Бетанкура в такой ситуации выглядело особенно привлекательно.