Кембрийский период (Часть 1 — полностью, часть 2 — главы 1–5) - Коваленко (Кузнецов) Владимир Эдуардович - Страница 234

— Нужно убить ведьму! — заорал король, — Её МОЖНО убить! Прикройте мне спину!

И бросился к башне. Пусть в воротах ещё рубились — все защитники стены сбежались туда, и быстро там не пройдёшь. А у подножия башни виднелась небольшая дверца — для вылазок. Да, выбив её, в город особо не ворвёшься. Зато можно рассчитаться с той, которая превратила победу в поражение. Для этого много людей не надо.

Гвардия, на которую упали первые стрелы, последовала за королём. А фаланге, закрытой от этого наступления городом, хватило шума. Сперва повернулись задние ряды — состоящие теперь, по иронии судьбы, из лучших воинов. Тех, кто устал в первой фазе боя, кто отстал при преследовании, отягощённый доспехом. Возможно, они хотели сделать несколько шагов, избавиться от толкучки, снова создать разрежённый строй. Возможно — прикрыть тыл от чужой атаки. Какая разница? Чувствуя пустоту за спиной, слыша шум боя слева и сзади, не видя вообще ничего, средние ряды повернулись тоже. Возможно, некоторые успели понять, что катастрофы ещё не произошло — но передние уже давили… Глубина строя сыграла злую шутку. Отступление превратилось в бегство. Теперь спасти могла только скорость! Ополчение Хвикке бежало — без оглядки, без удержу, бросая оружие, пытаясь на бегу сбросить доспехи. Теряя всякую организацию, оружие, здравый смысл и рассудок… А на пути бегства уже грохочут страшные квадриги, убивающие троих одной стрелой, реет страшная «Росомаха», вьются ленты на ушах невесть откуда взявшейся второй богини. Остаётся последний выход — на север, в дымящий лес. И вот многотысячное человеческое стадо, без жалости давя самое себя, бежит от четырнадцати человек при двадцати восьми лошадях и семи малых баллистах.

Сида не видит опасности, либо видит, но считает песнь важнее — а наружная дверь башни трещит под топорами. Будь проклято следование традициям, не подтверждённое здравым смыслом! Зачем дверь для вылазок хлипкому деревянному сооружению, со стены которого можно запросто спрыгнуть, не покалечившись? У римского форта была, значит, сделаем! И ведь никто не заметил — до тех пор, пока не стало слишком поздно.

Пусть граф Роксетерский, отмахнув принцу Рису — продолжай, мол, маневр — повернул тяжёлые сотни на выручку, до того, как копья его рыцарей вонзятся в спины гвардейцев, ни доброму дубу, ни толстым железным петлям не выстоять. Да и граф поторопился, вырвался вперёд — если у врагов нет дротиков, это не значит, что им нечего метнуть. Окта, увидев замах, поднимает коня на дыбы — и метательный топор вязнет в брюхе скакуна. Соскочить не успел, ногу прижало тушей. Обрадованные враги бегут добивать. Осталось — прижать свободную ногу, хоть отчасти прикрыть щитом, вытащить меч — да надеяться, что удастся покалечить супостата-другого. На большее лежачий против стоячих рассчитывать не может.

Харальд перехватил поудобнее щит, обнажил меч, немного спустился по узкой лестнице. Ждать не пришлось. Навстречу через пролом в стене шагнул кряжистый человек в шлеме с золочёным вепрем на гребне.

— Кто ты, вождь героев, не испугавшихся песни богини? — спросил Харальд, ощущая дыхание легенды, — Я скальд, и если я тебя убью — я достойно воспою твою мужество. Если же мне суждено пасть — достойнее умереть от руки героя, чьё имя известно.

— Я их король, — коротко ответил Хвикке, но позволил себе оплаченное кровью умирающей, нет, уже мёртвой, но сражающейся дружины, — а ты кто, последний защитник мелкого божества?

— Я — Харальд Оттарссон, прозванный Хальфданом, потому как мать моя происходит из племён, что вымели вас, саксов, с прежних земель, — он осклабился, — И я не хуже моих дядьёв — ни в бою, ни в стихосложении. Я не последний защитник — великой богини, обратившей твоих бондов и кэрлов в обгадившихся трусов — но те, что будут за мной, меня не стоят.

— Начнём, — сказал Хвикке, — и пусть великие асы судят, чья слава громче.

— Начнём, — согласился Харальд, отводя удар щитом, — и я не усомнюсь в помощи ни добрых ванов, ни странного бога римлян, ни Тора, ненавидящего ложь.

Его меч отскочил от брони короля. Но поединок только начинался.

Кейндрих вела авангард лично. Сперва — рысью медленной. Потом, как почуяла в воздухе гарь, быстрой. Навыков хватало — держаться с рыцарями наравне, знаний — понимать, что двести человек к вечеру могут оказаться нужнее двух тысяч завтра. Когда увидела первых саксов — чёрных от дыма и поражения, сердце кольнуло завистью. Кажется, вся слава достанется другой. Когда, взлетев на очередной холм, увидела сколько беглецов впереди — поняла — не всё потеряно. Щит полетел — за спину, копьё с флажком — в петлю при седле. Осталось — привстать на новомодных стременах — сидовская выдумка, да удобная.

— Стрелы, дротики не тратить! — разнеслось над полем, — Копья не ломать! Мечи наголо! За мной, гончие славы! И если кто не привесит к седлу пары бородатых голов — не быть тому в моей дружине!

Боем дальнейшее не являлось. Саксов оставалось в десятки раз больше — но они не могли сражаться. Не из-за отсутствия строя. Не из-за потерянных доспехов и растерянного оружия, или паники. Их загнали в угол — так, что прыгнула б не то что крыса — кролик. Остальное могло сказаться на соотношении потерь — но никак не на результате. Вот только прыгнуть — сил не нашлось. Физических.

Сначала — долгое построение под длинными стрелами колесниц. Потом — медленный марш, стучащие по щитам камни. И камни, проламливающие ряды. Стояние под стрелами, копейный бой. Яростное преследование ложно бегущих. Рубка под стеной из повозок. Отчаянный бег — по ухабистому полю, в лесу, между стволов, которых не видно, через отравленный дымом воздух. В одном прекрасная ирландка ошиблась: копья, стрелы и дротики в этот день рыцарям Брихейниога так и не пригодились.