Врач из будущего. Мир (СИ) - Корнеев Андрей - Страница 8

— Анна Олеговна, — кивнул он нейтрально.

— Погода сегодня… не такая морозная, — она произнесла эту банальность, ненавидя себя за скованность. — Если у вас нет планов… может, пройдёмся немного? Или зайдём в столовую? Я слышала, в кафе повара… экспериментируют с новыми блюдами. По рецептам Льва Борисовича. Говорят, что-то с фаршем, макаронами и томатной пастой…

Она смотрела на него, ища в его глазах хоть намёк на тепло, на готовность к диалогу. И она увидела. Но это было не тепло, это была боль. Острая, живая, такая явная, что он не успел её скрыть за привычной маской. Боль от того, что её предложение желанно и невозможно одновременно.

Его ответ пришёл мгновенно, отрубленный, без объяснений, как команда «Ложись!» под обстрелом.

— Нет, не могу. Извините.

Он не сказал «не хочу». Он сказал «не могу». И в этой разнице была вся бездна его трагедии. Он не отвергал её. Он констатировал собственную несостоятельность.

Он резко кивнул, развернулся и пошёл прочь быстрым, чётким шагом, каким ходят, чтобы не оглядываться.

Анна осталась стоять у лифтов. В руках она сжимала папку с отчётом так, что костяшки пальцев побелели. На лице её не было обиды или злости. Было понимание. И от этого понимания — своя, глухая, бесконечно одинокая боль. Она видела эту боль в его глазах. И знала, что причина — не в ней. Но от этого не становилось легче. Становилось только яснее, что стена между ними сложена не из служебных инструкций, а из обломков его прошлого. И она не знала, есть ли у неё инструменты, чтобы разобрать эту стену, не обрушив её на них обоих.

Глава 4

Кирпич и формула ч. 2

16 января, поздний вечер. Балкон квартиры Льва Борисова.

Балкон был большим, облагороженным коврами и креслами. В добавок он обладал одним неоспоримым преимуществом — видом. Отсюда, с одиннадцатого этажа сталинки для руководства, открывалась панорама всего «Ковчега»: светящиеся окна корпусов, тёмные массивы строек, редкие огни уходящих трамваев. Ночной город-госпиталь, город-лаборатория.

Здесь, в этом плену из бетона, холода и табачного дыма, существовал свой ритуал. Леша приходил, часто без приглашения. Стучал. Лев открывал. Иногда Катя, улыбаясь, говорила: «Идите, мужики, травитесь». Они выходили. Закуривали и молчали.

Это молчание было особенным. Не неловким, а насыщенным. В нём не нужно было говорить о войне, о работе, о боли. Всё это и так висело в воздухе, как знакомый, терпкий запах папиросы «Звёздочка», которую курил Леша. Это было молчание понимания. Молчание двух людей, которые прошли через разные, но одинаково выжигающие адские круги и теперь могли просто стоять рядом, не пытаясь друг друга спасти.

Папироса Льва была уже на исходе, когда он, глядя на дальний огонёк в окне физиотерапевтического центра, спросил так, будто продолжил вслух внутреннюю мысль:

— Ну что, с Анной как? Клеится что-нибудь?

Он не смотрел на Лешу. Смотрел вдаль. Но боковым зрением видел, как тот весь — буквально физически весь — напрягся. Не как человек, застигнутый врасплох нескромным вопросом. А как боец, услышавший щелчок взводимого курка в тишине. Мгновенная, животная реакция.

— Всё нормально, — бросил Леша. Его голос был плоским, сдавленным. Тон не оставлял пространства для дальнейших расспросов. «Отстань».

Лев сделал медленную, глубокую затяжку. В мозгу его, этом вечном аналитическом компьютере, началась работа. Факты: Леша тянется к женщине (редкие моменты на пиру, разговор с Сухаревой) → женщина явно отвечает взаимностью (он видел, как Семёнова смотрела на него) → Леша резко, жёстко отшатывается. Почему? Не страх близости как таковой. Не неуверенность. Что-то конкретное. Что-то из прошлого. И тут, как вспышка магния в темноте, его озарило.

Он повернул голову, но смотрел не на Лешу, а куда-то поверх его плеча, в ночную тьму. Голос его стал тише, почти шёпотом, каким говорят у постели тяжелобольного.

— Это из-за Ани? Той… первой?

Леша замер. Дым от его папиросы, до этого клубящийся ровной струйкой, дрогнул и рассыпался. Он стоял, не двигаясь, и Лев видел, как работает его челюсть. Молчание длилось так долго, что стало физически ощутимым, как давление перед грозой. Потом Леша медленно, с невероятным усилием, кивнул. Один раз. Тяжело, как будто голова была отлита из чугуна.

— Да, — хрипло выдохнул он. — Вспоминаю её. Особенно на фронте, когда в рукопашную… или когда ночью в разведке. Лицо близко видишь. Вражеское. И потом… с Семёновой. Та же чёлка, чёрт побери. Прямая. И взгляд… не такой, конечно. У той был взгляд стеклянный, пустой, как у куклы. У Семёновой — живой. Но тоже прямой. Смотрит в упор. Не получается, Лёва. В голове — клин. Это она? Или нет? Она тоже придёт с заданием? Или это… настоящее?

Лев докурил папиросу, раздавил окурок о подошву сапога и швырнул в банку. Звук жести был резким, почти грубым, нарушающим гипноз боли.

— Слушай, генерал, — начал он без тени утешения, с той самой медицинской, чуть циничной прямотой, которая и была их языком. — Давай проведём дифференциальный диагноз. Как на разборе сложного случая.

Леша молчал, но его поза изменилась. Из закрытой стала слушающей.

— Факт первый: та, первая Аня, была шпионка. Подлая, расчётливая сука высшей категории. Её «чувства» к тебе были химической реакцией в лабораторной колбе, целью которой был доступ к моим чертежам. Ты для неё был не мужчиной, не человеком. Ты был заданием, маршрутом. Понятно?

— Понятно, — глухо отозвался Леша.

— Факт второй: Семёнова — сотрудник органов. Да. Её прислали сюда следить, контролировать, доносить. Но, Лех, ты что, слепой? Она здесь уже полгода. Волков и Ростов вросли в коллектив по уши. Ростов с Мишей дрожжи какие-то чудовищные изобретает, Волков с Сашкой кирпичи выбивает. Они живут этим. А она? Она что, только строчит доносы? Ты же видишь, как она работает. Видишь, как она вжилась. Берия бы её уже отозвал и заменил, если бы она только имитировала. Органы не любят непроизводительных затрат. Значит, она здесь не только по приказу. Она здесь потому, что… ей здесь есть чем дышать. Как нам.

Он сделал паузу, давая словам впитаться.

— Факт третий: она, чёрт её дери, красивая. Умная. Голова на плечах, а не манекен для платья. Таких, между нами говоря, ещё поискать в нашем заповеднике гениев и психопатов. И она смотрит на тебя не по заданию. По заданию смотрят иначе. Я видел, как та, первая, смотрела. Это был взгляд снайпера, который высчитывает расстояние и поправку на ветер. У Семёновой — взгляд человека, который сам не знает, куда деться от этого бардака у себя в груди. Это два разных диагноза.

Лев повернулся к нему, наконец глядя прямо.

— И вот главный вывод, Леха. Ты не можешь позволить той мрази, той Анне, выиграть у тебя ещё одну войну. Украсть у тебя не только прошлое, но и возможное будущее. Это будет её вторая, и главная, победа. Ты же на фронте не сомневался, когда нужно было стрелять во врага? Не думал: «А вдруг это мирный?» Ты стрелял. Потому что знал. Вот и здесь. Враг — это не Семёнова. Враг — это твой собственный страх, твоё прошлое, которое цепляется за тебя мёртвой хваткой. С Семёновой нужно не бежать. Это тактика труса. С ней нужно… провести разведку боем. Подойти и спросить. Худшее, что может случиться — она скажет «нет» или «это недопустимо по службе». И всё. Ты будешь знать. А лучшее… — Лев чуть скривил губы в подобие улыбки. — Будем продолжать славную традицию. У меня — Андрей, у Сашки — Наташа, у Мишки — Матвей. Негоже генералу-дважды Герою отставать. Крестные от нас с Катей будут первосортные, обещаю. Хоть это и не принято.

Леша стоял, уставившись в темноту. Он не ответил сразу. Медленно, почти церемонно, докурил свою «Звёздочку» до самого конца, швырнул бычок в банку. Потом глубоко, со свистом, вдохнул ледяной воздух. Его плечи, до этого сведённые в один сплошной мышечный панцирь, чуть расслабились. Опустились.

— Понял, — сказал он. И это было уже не «отстань» и не «закрой тему». Это было: «Я услышал. Мне нужно это переварить. Но я услышал».