Врач из будущего. Мир (СИ) - Корнеев Андрей - Страница 70

Но одно дело — замечать это в себе и коллегах, и совсем другое — когда возраст и напряжение бьют по самому близкому, по тому, кого считаешь скалой, опорой, нерушимым.

Это случилось в марте, в казалось бы, самый радостный момент. На семейном ужине в квартире Борисовых, собравшем почти весь «клан», Наташа, положив руку на ещё плоский живот, тихо сказала Андрею, а потом и всем:

— У нас будет ребёнок.

Тишина, а потом взрыв восторга. Сашка, уже изрядно пропустивший за общим тостом, расцеловал Наташу, потом Андрея, начал что-то кричать про «нового гения для 'Ковчега». Варя, его жена, сияла. Леша с Аней улыбались, вспоминая свою двойню. Миша Баженов полез в карман за блокнотом, чтобы тут же набросать схему «усовершенствованной коляски». Лев с Катей переглянулись — в их взгляде была и радость, и лёгкая грусть: следующее поколение вступает в свои права.

Именно в этот момент, когда общий смех достиг апогея, Сашка, поднявшийся, чтобы провозгласить очередной тост, вдруг странно побледнел. Его рука с рюмкой дрогнула, брызги коньяка упали на скатерть. Он сделал шаг, словно ища опору, и схватился за спинку стула. Лицо исказилось гримасой, в которой было и недоумение, и нарастающая боль.

— Саш… — начало было Варя, но он перебил её хриплым, сдавленным:

— Всё… Всё нормально… Просто голова…

Но он уже не стоял, а оседал. Стул с грохотом упал. Андрей, сидевший ближе всех, одним прыжком оказался рядом, подхватил падающее тело дяди Саши, бережно опустил на пол. В комнате воцарилась мертвая тишина, которую прорезал только тяжёлый, хрипящий звук дыхания Сашки.

— На бок! — скомандовал Андрей ледяным, хирургическим голосом, уже пальпируя шею, ища пульс. — Катя, скорая из «Ковчега», реанимация! Папа, помоги повернуть!

Лев, двигаясь как во сне, помог сыну. Его руки, такие уверенные за операционным столом, дрожали. Нет. Только не это. Не его.

Десять минут спустя Сашку на каталке, с кислородной маской на лице, увозили в лифте. Валя, бледная как полотно, поехала с ним. Остальные стояли в прихожей, оглушённые, раздавленные. Радостный вечер превратился в кошмар.

В приёмном отделении «Ковчега» царила тихая, быстрая паника. Сашку, своего бессменного зама, отца-основателя, знали все. Его внесли прямо в реанимацию, к Неговскому. Диагноз был предсказуем и от этого страшнее: гипертонический криз, осложнённый транзиторной ишемической атакой. Давление за 250. ЭКГ показывала перегрузку левого желудочка.

Симптомы — слабость в правой руке, смазанная речь — постепенно отступали под капельницами с магнезией, папаверином, дибазолом. Но угроза инсульта витала в воздухе.

Лев и Андрей не уходили. Сидели в крохотной сестринской, пахнущей антисептиком и страхом. Андрей, сжав кулаки так, что кости побелели, внезапно ударил ими по столу.

— Чёрт! Чёрт возьми! Мы победили детскую смерть! Построили космическую медицину, томографы! А свой дом… свой дом не уберегли! Он же как отец! — его голос сорвался, в нём звенели слёзы ярости и беспомощности. — Мы его завалили работой, он всё тянул, хозяйство, стройки, снабжение… а про свои сосуды забыл! И мы забыли! Считали его вечным!

Лев молчал. Он смотрел в одну точку на глянцевом линолеуме, и в голове крутилась одна мысль: Виноват я. Как главный. Как тот, кто всегда нагружал его самым трудным, самым неблагодарным. Кто считал его неуязвимым.

— Мы не боги, Андрей, — наконец тихо сказал он, поднимая глаза на сына. — Мы можем построить систему для миллионов. Можем написать инструкции, разослать циркуляры, заставить целые министерства работать. Но мы не можем заставить близкого человека вовремя принять таблетку. Или бросить курить. Или просто отдохнуть. «Ковчег»… он не отменяет свободы воли. И не отменяет времени. Мы все стареем. И устаём. И накапливаем свои болячки. Сашка… он всегда был тем, на ком всё держится. И молоток рано или поздно проламывает даже самую крепкую наковальню.

Андрей вытер лицо ладонью, сгорбился.

— Что будем делать?

— Будем бороться. Как он за нас всегда боролся. И будем учиться. Учиться беречь тех, кто рядом. Потому что технологии, Андрей, они бессильны против человеческого упрямства и усталости.

К утру кризис миновал. Сашка пришёл в себя, слабый, с перекошенным лицом, но узнавал всех. Речь была медленной, тягучей, но связной. Правая рука слушалась плохо. Врачи говорили об огромном везении и о том, что восстановление возможно, но будет долгим. И что гипертония теперь — его пожизненный спутник, с которым нужно научиться жить.

Через неделю, когда Сашку перевели в обычную палату, его навестил неожиданный гость. В палату, без свиты, вошёл Алексей Алексеевич Артемьев. В костюме, без генеральских регалий, с небольшим букетом простых тюльпанов.

— Александр Михайлович, — сказал он, ставя цветы на тумбочку. — Как самочувствие?

— Жив, Алексей Алексеевич, — хрипло улыбнулся Сашка, левая половина рта послушно поднялась, правая — едва дрогнула. — Отдыхаю, как на курорте. Только водку не дают.

Артемьев усмехнулся, присел на стул.

— Водку вам теперь, извините, совсем нельзя. Как и бессонные ночи, авралы и прочие ваши любимые «мелочи». — Он помолчал, глядя на Сашку. — Вы знаете, я часто думал… мы с вами, в общем-то, одной породы. Системщики. Те, кто держит на себе лямку. И вижу, как вы лежите здесь, и понимаю: это не только ваша болезнь. Это тревожный звонок для всех нас. Для меня. Мы вывели страну на орбиту. Теперь главное — чтобы она с неё не свалилась. И чтобы мы сами не свалились раньше времени.

Он повернулся к Льву, который стоял у окна.

— Лев, мне нужен отчёт. Не текущий. Итоговый. Что мы, с вашим «Ковчегом» во главе, построили в здравоохранении за… да за все эти годы. Не для газетных статей. Для истории. И для тех, кто придёт после нас. Цифры, факты, экономический эффект, демографические сдвиги. Чтобы любой, кто захочет что-то сломать в этой системе, споткнулся бы об этот отчёт, как о гранитную стену. Сможете?

— Сможем, — кивнул Лев. — У нас все данные есть.

— Хорошо. Жду к Новому году. А вы, Александр Михайлович, — Артемьев снова посмотрел на Сашку, — выздоравливайте. Мне ещё нужен ваш хозяйственный глаз. Только… берегите его. И себя.

После его ухода в палате долго молчали.

— Ничего, — наконец сказал Сашка, с трудом двигая непослушными губами. — Ещё повоюем. Только, пожалуй, с передовой на штабную работу переведусь.

Лев взял его здоровую руку, сжал.

— Договорились, старик. Штабная работа — самая важная. Без тебя мы там, на передовой, давно бы поубивались.

Январь 1968 года выдался морозным, колючим. Но в кабинете Льва было жарко от напряжения умственной работы. На большом столе, обычно заваленном текучкой, теперь царил порядок, нарушаемый лишь стопками папок, распечатанными графиками и исписанными формулами листами. Здесь, в тесном кругу — Лев, Катя, Андрей (как новый заместитель директора по науке) и два лучших статистика «Ковчега» — сводили воедино данные за почти тридцать лет.

Это была титаническая работа, похожая на археологические раскопки в собственной жизни. Вытаскивали на свет старые, пожелтевшие отчёты наркомздрава, журналы регистрации в приёмном покое военных лет, данные первых диспансеризаций, отчёты с фармзаводов, сводки по вакцинации. Цифры, рождённые в боли, страхе и надежде, теперь предстояло превратить в холодные, объективные колонки и графики.

И когда сводные таблицы начали вырисовываться, даже они, видевшие всё это в живую, замерли в изумлении.

Андрей, пробегая глазами итоговую справку, читал вслух, срывающимся голосом:

— Детская смертность (до года)… снижена с 242 случаев на 1000 родившихся в 1933 году… до 18.7 в 1967-м. Снижение на 92 процента, если считать от пика военных лет, и на 72 — от довоенного уровня. Средняя продолжительность жизни по СССР… 71,8 года. Для сравнения: США в 1967 — 70.2, Великобритания — 71.0, Япония — 71.5.

— Ликвидированы как массовые угрозы, — продолжала Катя, водя пальцем по списку: — Оспа — последний случай в 1964-м, на Алтае. Полиомиелит — с 1964 года не регистрируется. Сифилис — заболеваемость близка к нулю. Туберкулёз — показатели снижены в 15 раз, смертность — в 22. Корь, коклюш, дифтерия — единичные, завозные случаи.