Врач из будущего. Мир (СИ) - Корнеев Андрей - Страница 60

Сашка, удовлетворившись видом тлеющих углей, вытащил из чехла гитару. Старую, потёртую, с потертым грифом.

— Ну-ка, — хрипловато сказал он и брякнул несколько аккордов. Играл он, честно говоря, посредственно. Гитара фальшивила на басах. Но он запел. Старую, ещё довоенную, студенческую песню. Про друзей, про Москву, про то, что «нам всё равно, пусть нам немножко до фени…».

И случилось волшебное. Сначала тихо, потом громче, песню подхватили. Лев. Катя. Миша. Леша. Голоса, не идеальные, но сдружившиеся за двадцать с лишним лет. «…и мы не будем пить, и мы не будем пьяны, мы будем жить, мы будем жить, мы будем жить, как гарантирует страна!». На мгновение, всего на куплет и припев, они снова стали теми самыми — Сашкой, Лёвой, Катей, Мишкой, Лешкой… двадцатилетними студентами-медиками, которые верили, что могут изменить мир, и ещё не знали, какую цену за это придётся заплатить. Песня оборвалась. Все засмеялись — смущённо, по-доброму.

— Ох, голоса уже не те, — кряхтя, отложил гитару Сашка.

— Голоса — то, да память — то вся, — ухмыльнулся Миша. — Помнишь, Лёва, как мы эту песню орали после первого удачного синтеза хлорамина? В подвале?

— Помню, — кивнул Лев. — А потом к нам сторож пришёл, думал, пьяные дебош учиним.

Разговор потек медленно, о простом. О том, что щука в этом году какая-то тощая попалась. О том, как изменился берег — где-то песок намыло, где-то деревья повалило. О первом снеге, который, по словам Леши, пахнет по-особенному — не зимой, а тишиной. Это был разговор людей, у которых наконец-то появилась роскошь — замечать смену сезонов не по календарю, а по запахам и вкусам.

Миша, отломив кусок хлеба, вдруг сказал, глядя на бегающих детей:

— А вы думаете, они вот этот день будут помнить? Вот так же, как мы помним наш первый пикник в тридцать четвёртом? Когда Лёва только-только про планы рассказывал, а мы грелись у костра и гадали, что из этой авантюры выйдет?

Даша, его жена, мягко положила руку ему на плечо:

— Они будут помнить другое, Миш. Свой первый полёт на самолёте. Или свой первый компьютер в школе. Для них чудо — не поехать за город, а поговорить с другом за тысячу вёрст. У них другое мерило.

— И правильно, — хмуро буркнул Юдин, который, к удивлению всех, тоже согласился поехать, сидел в складном кресле, укутавшись в плед. — Если дети не удивляются тому, что для родителей было чудом, значит, родители хорошо поработали. Значит, они это чудо превратили в обыденность. В норму. В этом и есть прогресс.

Леша, сидевший чуть поодаль, прислонившись спиной к стволу сосны, заговорил негромко, и все сразу притихли, потому что он редко говорил о себе.

— А мне иногда всё ещё снится, что я опять на фронте. Слышу гул моторов, крики… А потом просыпаюсь. И первое, что слышу — тишину. Не мёртвую. Живую. Смех вот этих сорванцов за стеной. Стук чайника на плите. И понимаю… это и есть та самая тишина. Та самая, за которую мы тогда, в сорок первом, в сорок третьем, готовы были зубами перегрызть глотку любому. Просто чтобы она наступила.

Аня, сидевшая рядом, не говоря ни слова, взяла его руку и крепко сжала в своих. Этого было достаточно.

Катя, помешивая чай в большом эмалированном чайнике, спросила, обращаясь ко всем, но глядя на огонь:

— А вам не страшно иногда? Что мы… стали обычными? Успешными, уважаемыми. У нас есть дома, машины, дети учатся. Мы решаем вопросы со снабжением и защищаем диссертации. Мы… обыкновенные люди. А ведь когда-то мы были… другими. Почти вне закона с нашими экспериментами. Почти святыми безумцами. Не жалко?

Ответил ей Дмитрий Аркадьевич Жданов. Он приехал позже, на своей «Победе», сославшись на дела. Сидел, курил трубку, слушал.

— Дорогая моя Екатерина Михайловна, — сказал он мягко. — «Обыкновенность» после всего, что мы с вами прошли — это и есть высшая награда, которую только можно себе представить. Героизм, постоянное напряжение всех сил, жизнь на пределе — это состояние чрезвычайное. Аномальное. А нормальная, спокойная, созидательная жизнь в мире, который ты помог отстроить, — это и есть идеал. К которому, собственно, и должно стремиться любое общество. Чтобы в нём не было места героям, потому что не будет нужды в подвиге. Мы приблизили этот идеал. Немного. Так стоит ли жалеть, что стали его частью?

Лев слушал этот разговор, и его внутренний монолог тек параллельно внешним речам.

«Вот они. Все. Люди, которые из случайных попутчиков, из сокурсников, из подчинённых стали моей семьёй. Большей семьёй, чем та, что осталась в том, другом мире. Мы строили Ковчег как убежище от враждебного, страшного мира. А построили мир, в котором смогли укрыться сами. И теперь этот мир, этот Ковчег, живёт и растёт уже почти самостоятельно. Он плодит идеи, технологии, новых людей. И наши дети — часть этого мира. Правильно ли мы их подготовили? Смогут ли они нести эту ношу — не славы и героизма, а вот этой самой, скучной, ежедневной, титанической работы по созиданию и поддержанию? Или они, выросшие в тепле и достатке, сломаются под грузом рутины, которая для нас была спасением?»

Темнело быстро. Над Волгой зажглась первая, яркая вечерняя звезда. Сашка, закончив с шашлыком, вытер руки о фартук и поднял свою стеклянную походную кружку.

— Ну что, — сказал он, и его голос, обычно такой громкий, стал каким-то непривычно тихим, солидным. — Предлагаю тост. Не за победы. Не за «Ковчег». Не за науку. И даже не за будущее. Будет и будущее, и победы. Выпьем просто. За то, что мы здесь. Живые и вместе. Больше ничего не надо.

Все подняли кружки, фляги, чашки. Молча. Потому что больше и правда нечего было добавить. Этот простой, почти банальный тост вмещал в себя всё: и память о погибших, и радость выживших, и усталость, и гордость, и тихую, глубинную уверенность в том, что главное — уже состоялось. Они были вместе. И это был их главный, неоспоримый результат.

Обратно ехали в темноте. В салоне «Кубанца» было тихо. Дети, утомлённые воздухом и беготнёй, спали, устроившись кто на сиденьях, кто на коленях у взрослых. Взрослые дремали или молча смотрели в тёмные окна, уставшие, наполненные покоем и той особой мышечной усталостью, что бывает после хорошего дня на природе.

Лев сидел на переднем пассажирском сиденье. За рулём был Андрей — он отобрал ключи у Сашки, заявив, что тому после трёх кружек кваса с «добавкой» лучше отдыхать. Лев смотрел на профиль сына, освещённый тусклым светом приборной панели. Твёрдый подбородок, сосредоточенный взгляд на дороге, уверенные движения рук. Не мальчик уже. Молодой мужчина.

— Пап, — неожиданно, не отрывая глаз от дороги, спросил Андрей. — А ты никогда не жалел? Вот честно. Что посвятил всего себя… этому? — Он кивнул в сторону темноты, где где-то осталась «Здравница».

Вопрос был простым и страшным. Лев молчал, подбирая слова не для начальственного отчёта, а для сына.

— Жалел, — наконец честно сказал он. — Иногда. Чаще всего — когда не хватало времени. На тебя маленького. На маму. Когда ты болел в сорок третьем, а я был занят в операционной. Когда видел, как она одна тянет всё, а я только приезжаю, уставший и чёрствый, как сухарь. Когда усталость была такая, что хотелось всё бросить и уехать куда-нибудь… хоть на тот свет, лишь бы отдохнуть. Жалел.

Он сделал паузу, глядя на мелькающие в свете фар стволы придорожных берёз.

— Но если бы мне сейчас дали шанс всё переиграть… выбрать снова… я бы выбрал то же самое. Потому что иначе не было бы вот этого сегодняшнего дня. Не было бы этой машины. Не было бы того мира, в котором ты спокойно учишься, чтобы стать врачом. Не было бы «Здравницы». Не было бы миллионов тех, кому наш «Ковчег», прямо или косвенно, спас жизнь или вернул здоровье. Понимаешь? Это был наш долг. Долг нашего поколения. Расчистить завалы войны, нищеты, невежества. Построить хоть какой-то, но прочный фундамент. Чтобы на нём можно было строить дальше. Твой долг… долг твоего поколения — будет другим. Строить не фундамент, а само здание. Красивое, удобное, светлое здание будущего. И, я надеюсь, вы построите его лучше нас. А наша задача — просто не мешать вам и вовремя передать инструменты.