Врач из будущего. Мир (СИ) - Корнеев Андрей - Страница 58

— Нет, — твёрдо сказал он. — Мы становимся не техниками. Архитекторами. Техник чинит поломку. Архитектор её предотвращает. Или создаёт такие условия, где она невозможна. Чтобы быть архитектором здоровья, нужны и глубочайшие знания, и самые совершенные инструменты. Без одного — второе слепо. А Марков… он просто защищает мир, в котором архитектором был он. А мир изменился.

Наташа посмотрела на него задумчиво, потом улыбнулась.

— Ты говоришь, как твой отец.

— Надеюсь, — просто ответил Андрей.

Вечером того же дня Лев и Сашка, возвращаясь с совещания на стройплощадке нового корпуса, случайно столкнулись с Андреем и Наташей. Они шли из библиотеки, под руку, смеясь над чем-то своим, молодому, недоступному. Увидев отцов, смутились, разомкнули руки.

— Пап… дядя Саша… — пробормотал Андрей.

— Здрасьте, — кивнула Наташа, пряча глаза.

— Что, прогуливаетесь? — с притворной суровостью спросил Сашка, но в его глазах прыгали весёлые чертики.

— Учились, — честно сказал Андрей.

— Ну, учитесь, учитесь, — буркнул Лев, чувствуя странную неловкость. Он видел, как Наташа смотрела на Андрея. И как Андрей, краснея, пытался быть серьёзным. — Не засиживайтесь.

— Хорошо, — хором ответили они и, снова переглянувшись, почти побежали прочь.

Сашка, проводив их взглядом, хитро ухмыльнулся, ткнул Льва локтем в бок.

— Ну что, Лёва, породнимся, выходит? Мой цветочек — твой будущий зять, а?

Лев покачал головой, но углы его губ дрогнули.

— Только бы они были счастливы, Саш. И чтобы вся эта наша борьба, все эти Марковы и съезды… чтобы всё это было ради их будущего. А не только ради принципов и технологий.

— А оно и есть ради них, — просто сказал Сашка. — Всё ради них.

Большой зал Дома учёных в Москве был переполнен. В партере и на балконах — свет советской терапевтической школы. Белые халаты, темные костюмы, внимательные, оценивающие лица. В президиуме — серьёзные, пожилые люди. Воздух гудел от приглушённых разговоров.

Доклад профессора Маркова был виртуозен. Он говорил гладко, эмоционально, с пафосом старомодного ритора. Он говорил о «холоде цифр», который вымораживает душу из медицины. Об «отчуждении», когда пациент становится объектом, а не страдающим человеком. О риске, когда «лечат анализы, а не больного». Он цитировал классиков — Боткина, Захарьина.

Он вызывал ностальгию по уютному кабинету земского врача, по простому стетоскопу и проницательному взгляду. Аплодисменты, которыми встретили окончание его речи, были долгими и тёплыми, особенно со стороны консервативной, старшей части зала.

Лев, сидевший в первом ряду делегации «Ковчега», чувствовал, как напрягаются мышцы его спины. Марков бил точно.

Первым на трибуну для ответа поднялся Жданов. Спокойный, академичный, безупречный. Он говорил об эволюции медицинского знания. От Гиппократа с его гуморами и миазмами — до Вирхова с его целлюлярной теорией. До Пастера и Коха. До рентгена и ЭКГ.

— Каждый этап, коллеги, добавлял медицине новые инструменты понимания, — его голос звучал, как звонкое, холодное стекло. — И каждый раз раздавались голоса, что это «механизация», «потеря души». Отказываться от новых инструментов — значит, не преумножать, а предавать гуманистическую традицию нашей науки, которая всегда стремилась знать больше, чтобы помогать лучше. Наш долг — вооружать сострадание знанием. А знание, в нашу эпоху, всё чаще облекается в форму точного прибора.

Аплодисменты были сдержанными, интеллигентными. Жданов заложил фундамент.

Следующим вскочил Мясников. Он нёсся к трибуне, как торпеда. Его речь была не отточенным клинком, а кувалдой.

— Профессор Марков говорит об искусстве! — его голос гремел под сводами зала. — Прекрасно! Я вам расскажу об искусстве! Об искусстве выживания! Я приехал из блокадного Ленинграда! Там не хватало не ЭКГ — там не хватало хлеба и самого простого стрептоцида! И там пациенты умирали не от «отчуждения», а от сепсиса! И знаете, что такое высший гуманизм в таких условиях⁈ — Он сделал паузу, и в тишине зала его шёпот был слышен, как крик. — Это — чистый, стерильный, дешёвый пластиковый шприц. Который можно выбросить. Вот он, ваш «Айболит»! Не бородатый сказочник, а вот этот кусок полипропилена! Он спасёт больше жизней, чем все ваши душеспасительные беседы, вместе взятые!

В зале повисло гробовое молчание. Затем раздались аплодисменты — сначала редкие, потом нарастающие. Мясников, багровый от натуги, сошёл с трибуны. Он выбил у Маркова почву из-под ног, напомнив о реальной, а не выдуманной боли.

И тогда слово дали Льву.

Он поднялся. Шёл к трибуне не спеша. В руках у него был не пачка графиков, а один листок. Он встал за кафедру, поправил микрофон. Посмотрел на зал. И начал говорить. Тихо. Так тихо, что людям на балконах пришлось наклониться вперёд.

— Профессор Марков говорит об «искусстве диагноза», — начал Лев. — Я с ним полностью согласен. Медицина — величайшее из искусств. Но давайте спросим себя: а что такое это искусство? Это — способность увидеть. Увидеть за симптомами — болезнь. За жалобами — страдание. За внешним — суть.

Он сделал паузу, обводя зал взглядом.

— Всё развитие нашей науки — это история расширения этого видения. Микроскоп Левенгука позволил нам впервые увидеть микроб — невидимого убийцу. Рентген — позволил увидеть сломанную кость, не вскрывая тела. Эйнтховен дал нам электрокардиограф — «глаз», который видит работу сердца в кривой на бумаге. Что такое наш биохимический анализатор? Это — «взгляд» на молекулярный уровень болезни. Что такое томограф, над которым мы работаем? Это возможность увидеть болезнь тогда, когда она ещё не стала трагедией, а лишь тенью на ткани.

Голос его крепчал, наполнялся внутренней силой.

— Мы не заменяем сердце врача. Мы вооружаем его зрение. Мы даём врачу возможность видеть невидимое. Чтобы спасти того, кто ещё не кричит от боли, но уже обречён. Разве это не гуманизм? Разве сострадание, лишённое могущества, силы что-либо изменить — не лицемерие? Не жест отчаяния?

Он взял со стола тот самый одноразовый шприц в стерильной упаковке. Поднял его.

— Вот он. Полипропилен, сталь, немного резины. Стоит копейки. В нём нет души? А я скажу вам, в нём есть душа тысяч медсестёр, которые не будут мучиться с кипячением. Душа пациентов, которые не умрут от заражения. Душа врачей, которые смогут думать о диагнозе, а не о риске занести инфекцию. Разве это не милосердие, отлитое в пластик?

Он положил шприц, взял в руки фотографию — шахтёр Виктор с протезом держал стакан воды.

— А здесь нет души? В этой пластиковой и титановой руке? Здесь — душа человека, который снова стал самостоятельным. Которому вернули достоинство. Не подачку. Не жалость. Возможность.

Лев отложил фотографию. Он снова посмотрел в зал, и его голос прозвучал с абсолютной, железной убеждённостью.

— Наш долг — использовать все доступные разуму средства, чтобы уменьшить страдание в этом мире. Все. Если для этого нужен полимер — мы будем создавать полимеры. Если нужен компьютер — будем строить компьютеры. Если нужен ускоритель частиц — будем конструировать ускорители. Потому что истинное сострадание — действенно. Оно не плачет у постели. Оно строит больницу. Оно создаёт шприц, который не убивает. Оно даёт протез, который возвращает достоинство. Оно борется со смертью не словом, а делом. Вот наша вера. Вот наш гуманизм. И мы не отступим от него. Никогда.

Он закончил. Тишина в зале была абсолютной, физически ощутимой. Длилась она, казалось, вечность. А потом грянула овация. Не просто аплодисменты. Взрыв. Люди вскакивали с мест. Даже те, кто до этого хлопал Маркову, аплодировали теперь, смущённые и потрясённые. Лев видел в первых рядах бледное, сдавленное лицо Маркова. Он проиграл. Не в цифрах. В идеях. В самой сути спора.

Когда овации стихли и Лев сошёл с трибуны, к нему в кулуарах подошёл сам Марков. Не для примирения. Его лицо было пепельно-серым.