Врач из будущего. Мир (СИ) - Корнеев Андрей - Страница 47

Все смотрели на Мишу Баженова. Химик-гений молчал, что-то чертя на листке бумаги. Он был сосредоточен, почти отрешён. Наконец, он отодвинул листок к Льву. Там были не формулы, а схематические рисунки: шарнир, похожий на тазобедренный сустав, отрезок трубки, стилизованный сердечный клапан, прозрачная пластина.

— Материалы, — тихо сказал Миша. — Не оборудование и не дома. Материалы будущего, Лев. Полиэтилен. Полипропилен. Полиметилметакрилат — оргстекло. Лёгкие, химически стойкие, биологически инертные. Для искусственных сосудов. Для клапанов сердца, которые не будут разрушаться в крови. Для протезов суставов, которые не нужно менять каждые пять лет. Для жёсткой упаковки стерильных инструментов. Но… — он ткнул пальцем в центр своего рисунка. — Для этого нужна не просто химия. Нужна кристаллография. Нужно понимать, как выстраиваются макромолекулы в пространстве, от чего зависит их прочность, гибкость, устойчивость. Нужен не прибор. Нужен целый институт. Лаборатория структурного анализа.

В комнате повисла тишина. Жданов смотрел на Баженова с растущим интересом. Сашка хмурился, пытаясь оценить практическую пользу. Катя первая задала вопрос:

— Кто этим занимается? В Союзе?

— Школа Китайгородского, — тут же ответил Жданов. — Алексея Ивановича, в Москве. Они лучшие, но это фундаментальная наука, далёкая от клиники.

— Значит, нужно её приблизить, — сказал Лев. Решение созрело в нём мгновенно, выкристаллизовалось из доводов каждого. — Деньги делятся. Семьдесят процентов — на создание при «Ковчеге» лаборатории структурного анализа и синтеза полимеров. Фактически, зародыш нового НИИ. Дмитрий Аркадьевич, ваша задача — выйти на Китайгородского, предложить его школе филиал здесь, в «Здравнице». Оборудование, штат, жильё, полная свобода в фундаментальных исследованиях, но с чётким прикладным вектором: медицинские материалы.

Жданов кивнул, глаза его загорелись.

— Двадцать процентов, — продолжил Лев, глядя на Сашку, — твой «чёрный фонд». Для чрезвычайных закупок дефицита, в том числе и через те самые каналы «Внешторга». Резина, спец испытания, редкие реактивы. Всё, что нужно здесь и сейчас, но нельзя получить в срок по бюрократическим каналам.

— Десять процентов, — он обвёл взглядом всех, — на премиальный фонд. Но не просто так. Через систему рационализаторских предложений, с официальным оформлением. За прорывные работы, за патенты, за внедрение. Легализуем часть средств, поднимаем дух и даём реальную мотивацию.

Через месяц, в ещё пахнущем свежей штукатуркой крыле нового исследовательского корпуса, Лев и Миша Баженов стояли в пустом, залитом светом помещении.

— Вот здесь, — Миша показывал на чертёж, разложенный на подоконнике, — поставим рентгеновский дифрактометр. Здесь — установки для синтеза. Через пять лет, Лева, если кристаллографы помогут нам понять архитектуру молекул… — он достал из кармана халата грубоватую, выточенную модельку. — Прототип головки бедренной кости. Не металлической. Полимерной. Лёгкой, прочной, идеально совместимой.

Лев взял модельку в руки. Она была тёплой, почти живой. Он посмотрел на станки, которые начинали завозить в цех, на пустые пока стеллажи.

— Это мост, Миш. Из сегодня в завтра. Из золота, оплаченного смертью, — в жизнь, которую можно будет выточить из пластика. Строй.

Декабрь 1951 года. «Ковчег» жил в предновогодней суете, но для Льва главным событием стала не подготовка к празднику, а отчёт, который лёг на его стол. За полтора года МЭСМ, научившаяся работать более-менее стабильно, обработала данные всех двадцати тысяч пациентов, прошедших через диспансеризацию и лечение. Группа первых «медиков-программистов», с грехом пополам освоивших трёхадресную систему команд машины, выловила из моря цифр десятки корреляций. Многие были ожидаемы. Но одна — ошеломила.

Лев, Катя и Мясников смотрели на итоговую диаграмму. Сильнейшая статистическая связь прослеживалась не между возрастом и холестерином, и не между курением и давлением. Она была между частым, регулярным потреблением тушёнки — дешёвого, калорийного, вездесущего армейского пайка — и ранним, агрессивным атеросклерозом у мужчин в возрасте 40–50 лет. Ветеранов. Рабочих. Тех, кто в войну выжил на этой тушёнке, а после — просто не мог от неё отказаться, по привычке, по бедности, по доступности.

— Объяснение? — спросил Мясников, вглядываясь в цифры.

— Жир, — отчеканила Катя. — Насыщенные жиры животного происхождения. И соль. В промышленных консервах её всегда с избытком для сохранности. Двойной удар по сосудам: лишний холестерин для бляшек и натрий для спазма и гипертензии. Они не просто едят. Они годами травят себя фронтовыми запасами.

Это было открытие, которое не требовало сложных внедрений. Оно требовало изменения привычек. На базе «Ковчега» срочно разработали и разослали по подшефным заводам и совхозам программу «Здоровое сердце». Не лекции о вреде, которых никто бы не слушал. Конкретные предложения: частичная замена тушёнки в рационе рабочих столовых на рыбные консервы (хотя бы те же шпроты), на бобовые, на увеличение порций дешёвой сезонной капусты и моркови.

Экономический эффект — снижение инвалидности, сохранение трудовых ресурсов — был отсроченным, но Лев уже видел его. Это была победа. Победа холодного, машинного разума над слепой инерцией.

Триумф длился недолго. Вечером того же дня, когда Лев собирался домой, к нему в кабинет вошёл майор Пётр Сергеевич Волков. Его лицо было серьёзным, но без обычной для «бериевца» скрытой угрозы. Скорее, с предупреждением.

— Лев Борисович, присаживайтесь. Неофициально. На вас вышли анкетные данные.

Лев насторожился.

— Какие данные?

— Не ваши личные. Данные о вашей деятельности. Вашу машину, ваши «статистические выкрутасы» заметили. Не здесь, в Куйбышеве. В Москве. В определённых кабинетах на Старой площади. Люди, для которых любая объективная цифра — угроза, если она не подтверждает генеральную линию. А ваши цифры о тушёнке… они ставят под сомнение качество работы целой отрасли пищепрома. И это цветочки.

Волков придвинулся ближе, понизив голос.

— Готовится статья. В одном из идеологических журналов. Название рабочее: «Кибернетика — продажная девка империализма». Ваша МЭСМ для авторов — идеальная мишень. Дорогая, западная по духу (хотя и наша, киевская), непонятная, подменяющая живого человека, партийное чутьё — мёртвой математикой. Они объявят её идеологической диверсией. И вас — либо жертвой, либо соучастником. Будьте готовы, Лев Борисович. Война за будущее, которое вы строите, входит в новую фазу. Они будут бить не по «Здравнице», которую уже не тронуть. Они будут бить по её мозгу. По самой идее, что будущее можно просчитать.

После ухода Волкова Лев долго сидел в темноте, затем спустился в вычислительный зал. Дежурный инженер, увидев его, хотел включить свет, но Лев остановил его жестом. «Я просто посижу».

Он остался один в гудящей, дышащей теплом тишине. В полумраке мерцали шесть тысяч точек — лампы МЭСМ. Рядом на столе, под стеклом, лежала диаграмма о вреде тушёнки и… последний, десятый золотой слиток, который он приберёг на самый чёрный день. Символы двух битв: одной — выигранной, против болезни и невежества; другой — только начинающейся, против системы, патологически боявшейся любого неподконтрольного знания.

Он смотрел на мигающие лампы, слушая их ровный гул. Он создал слишком мощные инструменты. Инструменты, которые видели правду. И теперь за эту правду, за само право её искать, предстояло драться с новым, самым беспощадным врагом — с догмой, прикидывающейся истиной. Лев потянулся к главному рубильнику, но не выключил машину. Он лишь приглушил свет на пульте, оставив в зале слабое свечение контрольных лампочек — словно звёзды над тихим, невидимым, но уже объявленным фронтом.

Глава 20

Плоды и тени

Запах типографской краски всегда был для Льва особенным — резковатый, химический, но с оттенком чего-то вечного. Он стоял в тесном кабинете главного редактора «Клинической медицины», держа в руках ещё тёплый, только что отпечатанный номер журнала. Бумага была плотной, солидной, чуть шершавой под пальцами.