Врач из будущего. Мир (СИ) - Корнеев Андрей - Страница 4

Он положил трубку. Кабинет погрузился в тишину, нарушаемую лишь тиканьем настенных часов. Лев потянулся к блокноту, где вел список «несрочных, но важных» задач. Вывел аккуратным почерком: «1. Подготовить контрдоводы Маркову. 2. Ускорить клинические испытания низкодозового аспирина. Нужны результаты к весне».

Он чувствовал усталость, давившую на плечи, но вместе с ней — и знакомое, почти азартное напряжение. Опять игра. Опять битва. Только поле другое. Но правила, судя по всему, всё те же: победит не тот, кто прав, а тот, кто окажется умнее, хитрее и чья статистика будет убедительнее на бумаге. Он взглянул на портрет Сталина в углу кабинета. Холодные, тяжёлые глаза смотрели на него с невозмутимостью истукана. Что ты думаешь обо всём этом, отец народов? — пронеслось в голове Льва. Видишь ли ты полезный инструмент или слишком самостоятельную деталь в своём механизме?

Ответа, конечно, не последовало. Только тиканье часов, отсчитывающих время до прибытия комиссии.

Ночь в «Ковчеге» имела свой, особый ритм. Дневная суета затихала, свет в большинстве окон гас, и главный корпус превращался в тёмный монолит, заполненный лишь редкими жёлтыми точками дежурных отделений. В эти часы звуки были приглушёнными, но оттого более чёткими: скрип колёс одинокой каталки, сдержанный разговор медсестёр у поста, прерывистый стон из палаты.

Лев, сменив китель на простой хирургический халат, вошёл в предоперационную третьей операционной. Воздух здесь был густой, пропитанный запахом мыла, спирта и стерильного пара. Он подошёл к раковине, где уже стояла хирургическая сестра Мария Игнатьевна, склонившись над толстой щёткой.

— Ночной улов, Лев Борисович? — спросила она, не глядя, узнав его по шагам.

— Аппендицит, кажется, неосложнённый. Молодой парень. Давайте готовить.

Он открыл кран, и сильная струя горячей воды ударила в стальную раковину. Взял свою личную, с костяной ручкой, хирургическую щётку и подставил руки под воду. Движения были автоматическими, отработанными за сотни таких же подготовок. Мыло, жёсткая щетина, тщательная обработка каждого миллиметра кожи, особенно вокруг ногтей и в межпальцевых промежутках. Потом спирт. Он окунул руки в металлический тазик с 70% раствором, чувствуя знакомое, едкое холодное жжение. Кожа на руках, давно потерявшая всякую чувствительность к таким процедурам, всё же отозвалась лёгким стягиванием.

Одноразовых перчаток нет. Снова нет. Всегда нет, — думал он, разглядывая свои пальцы, покрытые сетью мелких трещин и ссадин от постоянного контакта с агрессивными антисептиками. Резина. Латекс. Поливинилхлорид. Всё это где-то там, в будущем, налажено конвейерное производство. А здесь… Он мысленно добавил в свой бесконечный список: «Обсудить с Баженовым и Крутовым: исследовать фенолформальдегидные смолы. Нужен эластичный, прочный, стерилизуемый материал. Хотя бы для начала — для хирургов. Снизит риск инфицирования ран».

— Готовы, — сказала Мария Игнатьевна, подавая ему стерильное полотенце. Лев тщательно вытер руки, двигаясь к операционному столу.

В операционной уже царила деловая, сосредоточенная атмосфера. На столе под простынёй лежал юноша лет восемнадцати. Его лицо было бледным, покрытым испариной, но глаза смотрели ясно и с доверием — видимо, спинальная анестезия уже сделала своё дело, убрав боль, но оставив сознание.

У изголовья возилась анестезиолог — капитан медицинской службы Анна Петровна, женщина лет тридцати с острым, умным лицом. Она проверяла подключение пациента к примитивному, но надёжному аппарату для контроля пульса и дыхания — ещё одно детище крутовских мастерских.

— Ну как наш герой? — спросил Лев, подходя.

— Давление стабильное, пульс немного учащён, но в норме. Дышит сам, — отчеканила Анна Петровна. — Спинальная анестезия на уровне Th10. Чувствительность ниже пупка отсутствует. Готов к вашим манипуляциям, товарищ генерал.

— Анна Петровна, мы же договорились, — вздохнул Лев, принимая от сестры скальпель. — В операционной я — просто оперирующий хирург.

— Привычка, Лев Борисович, — она чуть усмехнулась. — Сложно забыть, что твой начальник режет пациенту живот. Расслабляйся, я слежу.

Лев кивнул и перенёс взгляд на операционное поле, которое уже обработали и обложили стерильным бельём. Классическая точка Мак-Бернея. Он сделал небольшой, всего около трёх сантиметров, разрез кожи и подкожной клетчатки. Кровотечение было минимальным. *Точка Мак-Бернея, это место наибольшей болезненности при остром аппендиците

— Электронож, — попросил он, и сестра вложила в его руку ручку с петлёй. Лёгкое шипение, запах палёного белка — и сосуды коагулированы. Дальше — апоневроз. Его он рассек острыми ножницами.

— Крючки.

Мария Игнатьевна и ассистент-ординатор аккуратно развели края раны.

— Теперь главное, — тихо сказал Лев, и в его голосе прозвучали нотки того азарта, который испытывает учёный перед демонстрацией своего изобретения. — Подайте лапароскоп.

Сестра подала ему металлический цилиндр длиной около тридцати сантиметров и толщиной с палец. На одном конце — окуляр, на другом — система линз и маленькая, но яркая лампочка накаливания, питающаяся от переносного аккумулятора. Аппарат был тяжёлым, неудобным, но это был прорыв.

Лев аккуратно ввёл тубус лапароскопа через разрез в брюшную полость. Ординатор затаил дыхание. Лев прильнул к окуляру.

И мир преобразился. Вместо тёмной раны он увидел освещённую изнутри брюшную полость. Петли кишечника, блестящие, розовые, перистальтирующие. Сальник. И там, в правой подвздошной ямке — то, что он искал. Аппендикс. Утолщённый, гиперемированный, с участками фибринозного налёта. Чётко видна граница воспаления. И главное — нет признаков распространённого перитонита, перфорации ещё не было.

— Видите? — Лев оторвался от окуляра и посмотрел на ординатора. — Воспалённый, но целый. Если бы мы резали по-старинке, «наугад», разрез пришлось бы делать в полтора раза больше. А так… Подайте аппендикулярный зажим.

Дальнейшее было делом техники, отточенным до автоматизма. Под контролем зрения через лапароскоп он провёл инструмент к основанию отростка, наложил зажим, перевязал. Ещё одно движение — и воспалённый аппендикс был мобилизован и выведен в рану.

— Отсекаем, — сказал Лев, и скальпель блеснул в ярком свете операционной лампы.

Через несколько минут отросток лежал в металлическом лотке. Лев снова заглянул в лапароскоп, осмотрел культю — всё сухо, кровотечения нет.

— Санация, и можно ушивать.

Вся операция заняла двадцать пять минут. Когда Лев снял резиновые перчатки, на лице его появилась лёгкая, почти мальчишеская улыбка удовлетворения.

— Вот так, коллеги, — сказал он, глядя на команду. — Мы только что спасли этого парня не только от перитонита, но и от большого шрама, долгого восстановления и риска послеоперационных спаек. Прямая визуализация — это не «кустарщина». Это следующий шаг.

Анна Петровна, отсоединяя пациента от датчиков, ухмыльнулась:

— Главное, чтобы этот следующий шаг не стал для нас последним, если какие-то московские профессора обвинят в шаманстве.

— Пусть попробуют, — спокойно ответил Лев, уже глядя на спящего пациента, которого санитары аккуратно перекладывали на каталку. — У нас на руках лучший аргумент — живой и почти не порезанный пациент. В мире бюрократии такой аргумент часто самый слабый. Но в нашей профессии — единственный, который имеет значение.

Он вышел из операционной, чувствуя приятную, чистую усталость в мышцах. На несколько десятков минут он снова стал просто мастером своего дела. И это ощущение было бесценным островком простоты в океане предстоящих сложностей.

Кабинет главного архитектора «Ковчега» Виктора Ильича Сомова больше походил на чертёжный цех или картографический отдел генштаба. Весь пол, большой стол и даже часть стены были завалены рулонами ватмана, испещрёнными тонкими линиями, условными обозначениями и аккуратными подписями. В воздухе висели запах туши, целлулоида и крепкого, перестоявшего чая.