Врач из будущего. Мир (СИ) - Корнеев Андрей - Страница 37

Соколов медленно кивнул, как будто получил ожидаемый и приятный ответ.

— Поясните.

— В 1936 году я был студентом-практикантом Куйбышевского медицинского института, — начал Лев, глядя куда-то в пространство над головой следователя. — Затем — работа в системе рационализации, создание опытных образцов медицинской техники. Война. Организация хирургической помощи в «Ковчеге», который тогда был прифронтовым госпиталем. После войны — восстановление и преобразование института. Формальных экзаменов на хирургическую квалификацию я не сдавал. Диплом хирурга не получал. Делал то, что было необходимо для спасения жизней бойцов и гражданских лиц. Считал это своей задачей.

Он произнёс это ровно, без вызова, как констатацию факта. Иван Горьков внутри него ехидно усмехался: «Сертификат? Да у меня в двадцать первом был сертификат по эндоскопической хирургии, который тут и в фантастическом романе не опишешь. А теперь меня, генерала, допрашивает щенок в форме из-за бумажки».

Соколов позволил себе тонкую, ледяную улыбку.

— То есть, вы признаёте, что в течение… шести лет занимали должность главного врача, де-факто руководили сложнейшими хирургическими отделениями и лично проводили операции, не имея на то законного права? Самоуправство, товарищ генерал. Грубейшее нарушение закона. Стране нужен порядок. Не героическое самовольничество, какими бы благими намерениями оно ни оправдывалось.

Лев встретил его взгляд. Глаза Соколова были пустыми. В них не было ненависти. Было профессиональное, чистое пренебрежение к «целителям», к этим учёным, которые мнят себя выше системы. К карьеристу, который увидел в «деле Борисова» свой трамплин.

— Вы абсолютно правы, товарищ подполковник, — неожиданно согласился Лев. — Порядок необходим. Вопрос лишь в том, какой порядок мы устанавливаем. Тот, что спасает жизни, или тот, что хоронит их под правильными бумагами.

Соколов нахмурился. Такой ответ его явно не устраивал.

— Остроумие оставьте для ваших коллег. Мы ведём протокол. Факт налицо. Это ставит под сомнение законность всей хирургической деятельности «Ковчега» под вашим руководством. И ваше дальнейшее пребывание в должности.

Кабинет начальника охраны «Ковчега». 17:00 того же дня.

Громов ходил по кабинету, от стола к окну и обратно, как раненый медведь в клетке. На столе стояли две стопки, но ни к одной он не прикасался.

— Стена, Лёва, — хрипло говорил он. — Глухая, мать её стена. Звонил в Москву, старым знакомым, тем, кто должен понимать… Мне вежливо, через зубы, объяснили, что «дело идёт с одобрения на самом верху». Что это не моя епархия. Что профессор Марков, наш общий «друг», оказался очень хорошо подготовлен. Он хочет не тебя, понимаешь? Он хочет «Ковчег» под свой контроль. А твой отсутствующий диплом — это всего лишь крючок, самый удобный. Чисто формальный. Беспроигрышный.

Лев сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел на потолок. Усталость давила виски. После полигона, после этого допроса…

— Что предлагаешь, Иван Петрович?

— Что предлагаю? — Громов резко остановился и ударил кулаком по столу. Стопки подпрыгнули. — Я предлагаю этому щенку Соколову такую характеристику в личное дело написать, что он до пенсии в Архангельске бани будет инспектировать! Но нельзя. Потому что за ним — Марков. А за Марковым… — Он махнул рукой в сторону Москвы. — Кому-то там наверху наша самостоятельность, наша «Здравница» поперёк горла стала. Видят, что ты не управляемый. Что ресурсы тут крутятся огромные. Вот и пускают щенка, чтобы обнюхал, погрыз. Если схаваешь — пришлют взрослого пса.

Он наконец схватил одну стопку, залпом выпил, поморщился и сел.

— Остаётся один ход. Твой. Только твой. Мои методы тут не работают. Нужно что-то… из твоего арсенала. Что-то, что переведёт стрелки на их же поле, но по твоим правилам.

Лев медленно опустил взгляд с потолка на Громова. В голове, поверх усталости, начал выстраиваться холодный, чёткий логический конструкция. Слабое место Соколова? Его уверенность в формальности. Его карьеризм. Его желание красивого, эффектного дела. И его абсолютное, непробиваемое невежество в том, что такое настоящая медицина.

— Хорошо, — тихо сказал Лев. — Будет им ход.

7 октября 1946. Кабинет Льва. 11:00.

Соколов на этот раз не сидел в кресле Льва. Он стоял у окна, спиной к комнате, демонстрируя свою власть над пространством. На столе лежала папка потолще.

— Я доложил начальству о результатах нашей беседы, товарищ генерал, — начал он, не оборачиваясь. — Решение созрело. Вы отстраняетесь от исполнения обязанностей главного врача и хирургической практики до окончания служебной проверки. На основании ваших же показаний. Дело может быть передано в военную прокуратуру для оценки состава преступления по статье «Незаконное занятие врачеванием». Последствия, я полагаю, вам понятны.

Он обернулся. На его лице было написано ожидание. Он ждал мольбы, оправданий, может быть, попытки дать взятку. Он был готов ко всему, кроме того, что произошло дальше.

Лев, сидевший всё в том же гостеприимном кресле, спокойно сложил руки на коленях.

— Вы совершенно правы, товарищ подполковник, — повторил он свою фразу. — Процедура необходима. Факт отсутствия диплома — налицо. Поэтому я требую не закрытия дела, а его логического завершения.

Соколов замер.

— То есть?

— То есть — публичной хирургической аттестации, — чётко, как на учёном совете, произнёс Лев. — Пригласите комиссию. Самых авторитетных хирургов страны. Академиков Бакулева, Юдина. Кого-то из ленинградской школы, для нейтральности. Можете пригласить и профессора Орлова, моего старого оппонента. Пусть они, как эксперты, оценят мою практическую квалификацию вживую. Я готов провести любую сложную операцию под их наблюдением. Вы же будете присутствовать как официальный представитель органа, ведущего проверку. Если комиссия решит, что мои навыки не соответствуют уровню хирурга — вы получаете своё дело, оформленное безупречно. Ваша карьера получит отличный импульс. Если же комиссия подтвердит мою квалификацию — вы получаете протокол, закрывающий все вопросы, и можете доложить о проведённой объективной проверке. Или… — Лев сделал крошечную паузу, — или вы боитесь объективной проверки, товарищ подполковник? Предпочитаете решать вопросы в кабинете, а не в операционной?

Он сказал это без вызова, даже с лёгкой нотой профессионального любопытства. Но удар был точен. Соколов побледнел. Его карьеристский ум мгновенно взвесил варианты. Отказаться — значит показать слабость, дать Борисову козырь. Согласиться — риск. Но какой риск? Если Борисов провалится — это триумф. Если нет… Но он не может не провалиться! Человек без диплома, самоучка! Даже если он что-то умеет, перед светилами он оробеет, собьётся. А если… нет?

Соколов заглотил воздух, пытаясь сохранить лицо.

— Это… нестандартное предложение.

— Война научила нас решать вопросы нестандартно, — парировал Лев. — Но всё в рамках закона. Экспертиза. Вот её и проведём.

Молчание затянулось. Стенографист перестал писать, смотря то на одного, то на другого.

— Я… мне нужно согласовать, — наконец выдохнул Соколов, сдавая позиции.

— Конечно, — кивнул Лев, поднимаясь. — Держите меня в курсе. А я, с вашего разрешения, пойду готовиться. И пациента искать. Самого сложного, как и полагается на экзамене.

Он вышел из кабинета, оставив Соколова в состоянии, среднем между яростью и паническим расчётом. Ловушка, которую он сам расставлял, вдруг захлопнулась перед ним. Теперь ему придётся идти до конца.

Весть разнеслась по «Ковчегу» со скоростью эпидемии. Через два часа о предстоящем «экзамене» знали все. В коридорах стоял гул. Одни были в ярости, другие в панике, третьи (как Юдин) — в мрачном, хищном интересе.

Лев же, спустившись в приёмное отделение, нашёл Катю. Она стояла у сестринского поста, просматривая журнал триажа. Увидев его, она ничего не спросила. Просто положила руку ему на предплечье. Силуэт её пальцев чувствовался даже через толстую генеральскую ткань.