Врач из будущего. Мир (СИ) - Корнеев Андрей - Страница 35

— Приказ о формальном утверждении Института радиационной медицины и безопасности при ВНКЦ «Ковчег» за подписью Л. П. Берии будет подписан завтра, — добавил он уже своим обычным, сухим тоном. — Директор — Морозов А. В. Штатное расписание и смета утверждаются в предложенном вами объёме. Работайте.

После его ухода Леша тяжело опустился на стул.

— Ну, вроде бы, первая высота взята, — сказал он, проводя рукой по лицу.

— Взята, — согласился Лев. — Но впереди — вся гора. Теперь нужно не только предотвращать, но и лечить. Изучать отдалённые последствия. Создавать препараты для выведения радионуклидов. Работы — на десятилетия.

Апрельский вечер был уже по-весеннему тёплым. Лев стоял на самой высокой точке строительной площадки «Здравницы» — на краю только что отлитой бетонной плиты будущего кардиокорпуса. Внизу копошились люди, змеились траншеи, гудели машины. Возводился видимый символ новой медицины — медицины профилактики, долгой жизни, качества.

Но его мысли были далеко отсюда. Они летели на север и восток — к закрытым городам, к урановым рудникам, в лаборатории, где физики колдовали над созданием нового, страшного щита для страны. Туда, где теперь работали люди из его Института, с его дозиметрами и протоколами.

Катя подошла беззвучно, встала рядом, плечом к плечу.

— О чём думаешь милый? — спросила она тихо.

— О фронтах, — так же тихо ответил Лев. — Раньше фронт был там, где стреляли. Где были окопы, дзоты, кровь. Его можно было увидеть, нанести на карту. Теперь фронт везде, где невидимый враг точит человека изнутри, день за днём, год за годом. Наш «Ковчег» построили как крепость от одной войны. Теперь он должен стать щитом от другой.

Идя домой под руку с женой, он обернулся, глянул на освещённые окна главного корпуса. В одном из них, на первом этаже, в новой лаборатории Крутова, мелькнула тень, и кто-то помахал рукой в его сторону. Потом в окне появился лист бумаги, на котором было крупно написано: «ЭТАЛОН-1» и рядом нарисована стрелка, отклонённая вправо. Потом лист убрали, и появился другой. На нём было примитивно, но узнаваемо нарисовано: маленький человечек, от которого исходили волнистые лучи, и на его груди — квадратик с восклицательным знаком. А сверху карандашом: «ЩИТ ГОТОВ».

Лев не сдержал улыбки. Человечек с дозиметром. Это был их шутливый, братский рапорт: первая линия обороны создана.

Он положил руку на плечо Кати.

— Щит уже создан, — сказал он, глядя на огонёк в окне лаборатории. — У него даже есть название — ИРМБ. И есть командир — Лешка. Первый рубеж взят.

Он замолчал, и в тишине апрельского вечера его внутренний голос, голос Льва Борисова, подвёл окончательный итог:

«Иван Горьков панически боялся атома. Боялся грибовидного облака, fallout-а, ядерной зимы из книг и фильмов. Лев Борисов начинает учиться жить с этим атомом. Так, чтобы его ядерный огонь служил щитом, а не только мечом. И чтобы его тихое, повседневное излучение не убивало тех, кто этот щит куёт. Первый, самый важный рубеж — видеть угрозу — взят. Завтра начнётся новый: искать способы лечить тех, кто уже поражён. Нужно будет думать о стимуляторах гемопоэза, о хелатирующих агентах, о длительном наблюдении… Новая задача для Миши, для Пшеничнова. Бесконечная работа. Но иначе — нельзя.»

Он глубоко вздохнул, вдохнув запах талого снега, бетона и далёкого дыма. Война продолжалась. Но у него была крепость. Была команда. Был щит. И это давало не надежду — надежда была для слабых. Это давало уверенность. Уверенность в том, что эту войну тоже можно будет выиграть.

Глава 15

Испытание и экзамен

Тишина на Семипалатинском полигоне была не природной, а выморочной, втянутой в себя, как воздух перед разрядом. Не слышно было ни шелеста саксаула, ни писка ночных птиц. Только сухой, раскалённый ветер, шуршащий по брезенту наблюдательного пункта, да приглушённый лязг приборов внутри бетонного блока.

Лев Борисов стоял у узкой амбразуры, затянутой матовым стеклом, и чувствовал, как под кителем генерал-лейтенанта медицинской службы медленно, противно холодеет спина. Не от страха — от осознания. Осознания того, что через несколько минут он, Иван Горьков из века интернета и МРТ, станет свидетелем того, о чём знал лишь по архивам и учебникам.

Рядом, облокотившись о бетон, курил, не обращая внимания на запрет, Игорь Курчатов. Его знаменитая борода казалась в полумраке седой от пыли.

— Нервы, Лев Борисович? — спросил физик, не глядя. Голос был глуховатым, уставшим.

— Спина мёрзнет, Игорь Васильевич. Сквознячок, — отозвался Лев.

— М-да. Наш главный физиолог на сквозняки жалуется. А приборы показывают, что у тебя пульс, как у буддийского монаха. Враньё, наверное.

— Приборы не учитывают адреналиновую аритмию. Это субъективное ощущение.

Курчатов хрипло рассмеялся и потянулся за портсигаром. Рядом молодой физик, бледный как полотно, теребил пуговицу кителя. Его сосед, сухощавый профессор с глубокими морщинами вокруг глаз, безо всякой причины вдруг взял его за запястье, положил пальцы на лучевую артерию и прищурился.

— И чего ты трясёшься, Петров? — процедил профессор. — Доза гамма-излучения от вспышки на этом расстоянии, за стеклом, будет меньше, чем от одного рентгеновского снимка твоих гнилых коренных. Если, конечно, ветер не переменится и не нагонит на нас радиоактивное облако. Тогда твой пульс нам будет уже безразличен. В принципе.

Молодой физик заглотил воздух. Курчатов вздохнул:

— Брось, Михаил Ильич. Не пугай пацана.

Лев отвёл взгляд от амбразуры. В углу бетонного бункера, возле двери, стояла его группа. Леша, в своей форме генерал-лейтенанта, с каменным, непроницаемым лицом, проверял содержимое полевой аптечки. Два врача из ИРМБ, Глебов и Семёнова (однофамилица Анны), перешёптывались, глядя на часы. У всех на груди — плёночные дозиметры ДКП-1, похожие на авторучки. На столе лежали противогазы и комплекты ОЗК — смехотворная защита от того, что должно было произойти, но протокол есть протокол.

— Группа, — тихо, но чётко произнёс Лев, привлекая их внимание. Все мгновенно замолкли и выпрямились. — Последнее напоминание. После вспышки — немедленно надеть очки-светофильтры. Через тридцать секунд — оценить устойчивость сооружения. После прохождения ударной волны — первый выезд по заранее утверждённым маршрутам на бронетранспортёрах. Задача номер один — эвакуация расчётов с ближайших точек, возможные контузии, травмы. Задача номер два — отбор проб воздуха и грунта в герметичные контейнеры строго по инструкции. Никакой самодеятельности. Дозиметры снимаем каждые пятнадцать минут, данные — в журнал. Вопросы?

— Товарищ генерал, — тихо спросил Глебов. — А если… если кто-то из расчёта получит свето-тепловой ожог или острую лучевую…

— Тогда, Глебов, — перебил его Лев, и его голос стал абсолютно плоским, профессиональным, — вы действуете по протоколу №3, который мы отрабатывали два месяца. Обезболивание, инфузия, эвакуация в палатку №2. Но если доза зашкалит за восемь грей — вы ставите метку на лбу йодом и перемещаете его в сектор «Омега». Понятно?

— Понятно, — прошептал Глебов. «Омега» означала паллиатив. Или морг.

— Тогда по местам, — кивнул Лев.

Взгляд его встретился с взглядом Леши. Тот молча ткнул себя пальцем в грудь, потом указал на Льва. Старый армейский жест: «Я — за тебя». Лев ответил коротким кивком. Ничего лишнего. Они оба понимали, зачем здесь находятся. Не для триумфа. Для того, чтобы с первого мгновения начать считать неизбежную цену этого щита.

Из динамика на стене хрипло, без всяких предисловий, прозвучал голос:

— «Объект» приведён в готовность. Минута тридцать.

Тишина в бункере стала вакуумной.

04:00.

Лев прильнул к амбразуре, прижав к глазам бинокль со светофильтрами. Глаза резало от напряжения. Всё его существо, каждый нерв, был натянут как струна.

И она пришла.