Врач из будущего. Мир (СИ) - Корнеев Андрей - Страница 33

Миша кивнул с энтузиазмом. Крутов, после паузы, тоже кивнул — ему дали сложную, интересную задачу, а не указали «сделай проще».

— Второй фронт, — продолжил Лев, глядя на Лешу и Пшеничнова. — Клинический протокол. Что мы будем смотреть у этих людей ежедневно, еженедельно, ежемесячно? Пульс и давление — это фон. Нам нужны маркеры поражения. Алексей Васильевич, вы и Алексей Васильевич (он кивнул на Пшеничнова) разрабатываете программу. Обязательный развёрнутый анализ крови с акцентом на лейкоцитарную формулу — количество лимфоцитов, нейтрофилов. Поражение костного мозга идёт волнами, и сдвиг формулы может быть первым звоночком. Осмотр кожных покровов и слизистых — лучевые дерматиты. Контроль функции почек и печени. И — самое главное — жёсткий, тотальный учёт всех жалоб. На слабость, на тошноту, на головную боль. Любая мелочь.

— Мы составим карту наблюдения, — сказал Леша. — Как на фронте карту обстрелов. Чтобы видеть очаг поражения до того, как он станет критическим.

— Третий фронт — мой, — Лев откинулся на спинку стула, чувствуя тяжесть в висках. — Я пишу первичные «Правила радиационной гигиены». Основной принцип прост, как молоток: снизить дозу любыми способами. Время. Меньше находиться в зоне. Расстояние. Дальше от источника. Экранирование. Свинец, бетон, вода. И главный принцип, который должен стать нашей мантрой: ALARA. As Low As Reasonably Achievable. Доза — настолько низко, насколько разумно достижимо. Не «в пределах нормы». Настолько низко, насколько это физически возможно при выполнении работы.

В кабинете повисла тишина. Все пятеро — врач, химик, инженер, микробиолог и генерал — сидели и понимали, что только что заложили фундамент науки, которой в их стране официально не существовало.

— Ну что ж, — хрипло произнёс Леша, первым нарушив молчание. — Приступим. Враги видны. Задачи ясны. Осталось только всё это сделать.

В его голосе не было пафоса. Только усталая решимость человека, который слишком много раз шёл в атаку и знал, что первый шаг — самый тяжёлый.

Через три недели.

Инженерный цех Крутова напоминал пещеру алхимика, скрещённую с оружейной мастерской. В воздухе пахло озоном, канифолью, металлической стружкой и махоркой. В углу дымила паяльная лампа. На верстаке, под яркой лампой без абажура, лежали два принципиально разных предмета.

Первый был прост, даже груб. Алюминиевый пенал размером с пачку «Беломора». Внутри — кассета для узкой фотоплёнки, затвор из свинцового стекла, который сдвигался только при установке на специальную стойку (чтобы избежать засветки), и миниатюрный рычажок-счётчик, фиксирующий факт открытия. «ДКП-1. Дозиметр карманный плёночный, модель первая», — прочёл Лев бирку, сделанную рукой Миши. Примитивно. Но это была работающая примитивность. Таких можно было сделать сотню за неделю.

Второй предмет был другим существом. Деревянный ящик, внутри — массивный, тускло поблёскивающий кристалл йодистого натрия, аккуратно оплетённый проводами, ведущими к лампе-фотоумножителю в свинцовом кожухе. Рядом — блок питания с трансформатором и лампами накаливания, и стрелочный прибор в круглой шкале. «Эталон-1. Сцинтилляционный спектрометр». Громоздкий, требующий сети 220 вольт и двадцати минут на прогрев, но способный не просто зафиксировать «есть излучение», а оценить его энергию.

— Плёночный — для массовки, — пояснил Крутов, вытирая руки о ветошь. Он выглядел уставшим, но довольным, как хирург после удачной операции. — Рабочий пришёл, снял с доски свою кассету, прикрепил к халату. После смены — сдал на проявку. Через час данные. Эталон — для калибровки этих кассет и для точных замеров в «горячих» точках лабораторий. Баженов колдует над составом эмульсии для плёнки, чтобы чувствительность была стабильней.

— Сроки? — спросил Лев, щупая холодный алюминий пенал-дозиметра.

— Первую партию в пятьдесят штук сдаём через неделю. Эталон требует доводки, но принцип работает. Видите? — Крутов ткнул пальцем в сторону окна, за которым виднелась кирпичная стена соседнего корпуса. В углу на столе лежал небольшой образец урановой руды, привезённый, видимо, по спецзаказу Артемьева. Стрелка прибора, даже с такого расстояния, уверенно отклонилась от нуля. — Он видит его сквозь стену. Как рентген. Только без снимка, в реальном времени.

Лев смотрел на отклонённую стрелку. Вот оно. Глаз, способный увидеть невидимое. Первое, самое важное оружие в этой войне было создано. Пусть и в двух, таких разных, формах.

Глава 14

Невидимый фронт ч. 2

Данные пришли ровно через десять дней, как и обещал Артемьев. Не в виде отчёта, а в виде двух толстых, потрёпанных папок, перевязанных бечёвкой и доставленных прямо в кабинет Льва. На папках не было никаких грифов. Только оттиск штампа «НИИЧ— … », где последние цифры были тщательно зачёркнуты чернилами.

Лев распустил бечёвку. Вечерний свет из окна падал на столы с цифрами, напечатанные на дешёвой серой бумаге. Сводки с рудников в Средней Азии, с обогатительных комбинатов на Урале, с опытных заводов. Колонки: «ФИО», «Профессия», «Жалобы», «Диагноз по обращению», «Дни нетрудоспособности». Диагнозы были ужасающе банальны: «астенический синдром», «хронический гастрит», «дерматит неуточнённый», «анемия». Но когда Лев начал выписывать эти «банальные» диагнозы в отдельную тетрадь, складывая их по предприятиям и цехам, картина проступила, как фотография в проявителе.

Цех обогащения руды №3: за последний квартал — 34 случая «астении», 12 — «дерматита кистей рук», 8 — «стоматита». Шахта №5: рост «анемий» на 200% по сравнению с прошлым годом. Завод по переработке: вспышка «неуточнённых инфекций» с длительным снижением лейкоцитов.

Он откинулся в кресле, закрыл глаза, но перед ними всё равно стояли эти столбцы цифр. Это была не статистика. Это была тихая, ползучая катастрофа. Ранние, размытые симптомы хронической лучевой болезни уже фиксировались врачами на местах, но те, не зная об истинной причине, лечили последствия: витамины от анемии, мази от дерматита, отдых от астении. И отправляли людей обратно в зону поражения.

Леша пришёл через полчаса, вызванный срочной запиской. Он вошёл, ещё не сняв китель, и увидел Льва, сидящего за столом с пустым взглядом, и две раскрытые папки, похожие на зияющие раны.

— Что там? — спросил Леша, снимая фуражку.

— Там — то, чего я боялся, — тихо сказал Лев. — Лучевая болезнь. Не острая, от взрыва. Хроническая. От долгого, малого облучения. Она уже есть. На рудниках, на заводах. Люди болеют, и их лечат не от того. Они уже получили дозы, которые аукнутся через пять-десять лет лейкозами, опухолями, бесплодием.

Он отодвинул папку. Леша молча взял верхний лист, пробежал глазами столбцы. Его лицо, обычно собранное, стало каменным.

— Цех №3… «дерматит кистей»… «стоматит»… — он отложил лист. — Это же классика. Поражение быстро делящихся тканей. Кожа, слизистая рта.

— Ты помнишь курс военной токсикологии? — спросил Лев.

— Помню. Но это… это не иприт и не фосген. Это хуже.

Они сидели в тишине, которую нарушал только мерный ход настенных часов. Леша первым нарушил молчание, но его вопрос был не о данных.

— Лёва… Откуда ты всё это знал? — Он смотрел на Льва не с подозрением, а с глубокой, уставшей физиономией недоумения. — Ещё в начале войны, когда все бежали в панике, ты говорил про триаж, про приоритет раненых. Потом — антисептики, капельницы, эвакуацию. Сейчас — вот это. Ты говорил об этой угрозе, когда даже в Москве, в комитете, о ней только смутно догадывались. Как будто… — он искал слова, — как будто ты уже через всё это прошёл. Или… видел, к чему это приводит, и решил это остановить.

Лев почувствовал, как холодная волна пробежала по спине. Самый опасный вопрос. И задал его самый близкий человек, который знал его с 1932 года и чувствовал малейшую фальшь. Иван Горьков внутри него вжался в комок паники. Лев Борисов сделал глубокий вдох и посмотрел Леше прямо в глаза.

— Я не знал, Леш, — сказал он, и это была не вся правда, но это не была ложь. — Я боялся. Я всегда боюсь худшего сценария. Когда началась война — я боялся хаоса, сепсиса, потерь от неграмотности. Поэтому искал противоядие — систему. Когда узнал про атомный проект — я испугался не гриба и взрыва. Я испугался этого, — он ткнул пальцем в папку. — Тихих, невидимых смертей. Испугался, что мы, спасая страну от одной угрозы, породим другую, ещё более чудовищную. И стал искать противоядие. Всё, что я делаю — это поиск противоядия от кошмаров, которые рисую себе в голове. Наша с тобой работа теперь — найти противоядие от этого.