Врач из будущего. Мир (СИ) - Корнеев Андрей - Страница 27

Распределение ролей заняло ещё двадцать минут. Жданов брал на себя всю научную демонстрацию: от диспансеризации до последних данных по антикоагулянтам. Катя и Сашка — безупречность хозяйственных отчётов и стройплощадки «Здравницы». Волков — идеальный протокол посещения режимных объектов, в частности, ОСПТ. Лев — общее командование и личный разговор с Марковым, если тот попытается пойти в лобовую атаку.

Когда совещание закончилось и все, кроме Кати, вышли, в кабинете запахло не махоркой, а тем самым «предгрозьем». Лев подошёл к окну. На улице серело февральское утро, морозный туман стелился над Волгой.

— Волков прав насчёт его карьерных амбиций, — сказала Катя, подходя к нему. — Но он упускает один момент. Марков — не дурак. Он не станет ломиться в открытую дверь. Он будет искать щель. Самую тонкую.

— Я знаю, — тихо ответил Лев. — Поэтому сегодня мы играем не в победу. Мы играем в ничью. В ту самую безупречную ничью, после которой у него не останется фактов для доноса. Только злоба. А со злобой, лишённой фактуры, система уже не знает, что делать. Её механизмы рассчитаны на бумагу.

Он взял её руку, холодную от утреннего воздуха в кабинете, и на мгновение сжал. Это было их ритуальное рукопожатие перед боем. Молчаливое, крепкое, без лишних слов. Потом Катя кивнула и вышла, чтобы провести последний обход по этажам, а Лев остался один, глядя, как первые лучи зимнего солнца пытались пробить толщу тумана над рекой. «Иван Горьков боялся бы этого дня, — подумал он. — Боялся бы этой игры в поддавки с системой. Лев Борисов просто считает ходы. Потому что альтернативы — сдаться и позволить всему, что построено, медленно умереть — нет».

Чёрный ЗиС подкатил к парадному входу ровно в десять ноль-ноль. Из него вышел мужчина лет пятидесяти, в длинном добротном драповом пальто, каракулевой шапке и с аккуратным портфелем из тёмной кожи. Профессор Николай Игнатьевич Марков. За ним вышли двое молодых людей в скромных плащах — «клерки с блокнотами».

Встреча была безупречно вежливой. Лев, Катя, Жданов — у входа. Рукопожатия, сухие улыбки, взгляды, мгновенно оценивающие друг друга. Марков оказался невысок, подтянут, с умным, слегка аскетичным лицом учёного-администратора. Глаза — небольшие, очень внимательные, запоминающие всё. Голос — тихий, ровный, без эмоциональных всплесков.

Экскурсия началась с приёмного отделения. Марков молча слушал объяснения Жданова о системе триажа, о «красной», «жёлтой» и «зелёной» зонах. Его взгляд задержался на стенде с графиками диспансеризации персонала — столбчатые диаграммы, кривые распределения давления, холестерина.

— Выявлять болезнь до её клинического проявления… Смелая концепция, — произнёс он наконец, не отрывая глаз от графиков. — Не опасаетесь спровоцировать массовый невроз, ипохондрию? Люди начнут выискивать у себя несуществующие хвори, отвлекать врачей от реальных пациентов.

Лев, стоявший немного поодаль, ответил первым, не дав Жданову вступить в полемику:

— Мы выявляем не болезнь, профессор, а уровень риска. Как инженер-энергетик регулярно замеряет напряжение в сети и сопротивление изоляции не тогда, когда уже бьёт током и пахнет горелой проводкой, а заранее, чтобы предотвратить пожар. Что касается ипохондрии… её лечит не игнорирование, а грамотная, спокойная разъяснительная работа. Наш человек в белом халате, который проводит скрининг, — это в первую очередь просветитель. Он не говорит: «У вас страшная болезнь». Он говорит: «У вас есть факторы риска. Давайте вместе их устраним». Это медицина не страха, а ответственности.

Марков медленно перевёл взгляд на Льва. В его глазах мелькнуло что-то — не согласие, а скорее признание достойного противника.

— Ответственности… — повторил он. — Интересная терминология. Продолжим.

Стройплощадка «Здравницы» встретила их рёвом моторов, стуком отбойных молотков и запахом свежего цемента. Сашка, в телогрейке и ушанке, вёл экскурсию с размахом опытного прораба, но за его показной развязностью чувствовалась железная хватка. Марков, надев калоши поверх ботинок, скривился, шагая по обледеневшим доскам, но внимательно слушал. Он спросил о стоимости лифтового оборудования для будущих клинических корпусов.

— Товарищ профессор, — Сашка широко улыбнулся, — эти лифты будут поднимать не только здоровых людей, но и тяжелобольных на носилках, и операционные столы, и тонны чистого белья, и контейнеры со стерильными инструментами. Счёт здесь идёт не на рубли, а на спасённые жизни и часы работы медперсонала. А экономию, между прочим, мы уже нашли — переработали проект вентиляции, упростили без потери эффективности. Сэкономили пятнадцать процентов от сметы. Документы желаете посмотреть? Я велел принести.

Марков махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи.

— Позже. Позже.

Краткий, чётко регламентированный визит в ОСПТ. Майор Волков провёл группу по узкому коридору в «зелёный цех» — подвал, залитый неестественно белым светом люминесцентных ламп, где в длинных желобах с питательным раствором зеленели салат, укроп, лук. Воздух был влажным, пахло озоном и сырой землёй.

Марков понюхал, прикрыв на мгновение глаза.

— Пахнет… теплицей. Колхозной теплицей. А не лекарствами или стерильностью. Уверены, Лев Борисович, что это — часть медицинского учреждения, а не подсобное хозяйство санаторного типа?

Волков, стоявший навытяжку у входа, ответил прежде, чем Лев открыл рот. Его голос был абсолютно бесстрастен, как строевой рапорт:

— Это объект стратегического обеспечения продовольственной безопасности ВНКЦ, курируемый особым отделом. Его эффективность подтверждена актами государственной приёмки. В условиях дефицита овощей в регионе он обеспечивает витаминами персонал и больных, снижая риск авитаминозов и связанных с ними осложнений. Медицинское обоснование и расчёты представлены в первом томе проектной документации.

Марков кивнул, не выразив ни одобрения, ни порицания. Просто принял к сведению.

Кульминацией стала демонстрация в операционной. Не на живом пациенте, конечно, а на специальном манекене-тренажёре. Молодой хирург, один из учеников Юдина, показывал работу жёсткого эндоскопа — ещё неуклюжего, похожего на стальной зонд с системой линз и подсветкой, но уже способного заглянуть в желудок без разреза. Марков смотрел молча, сложив руки на животе. Когда демонстрация закончилась, он спросил:

— Виртуозно. Технически безупречно. Но позвольте спросить: сколько стоит один такой аппарат в серийном производстве? И сколько хирургов в масштабах Союза способны освоить эту… тонкую работу? Не создаём ли мы тем самым медицину для избранных, для столичных клиник, в то время как в районной больнице где-нибудь под Вологдой не хватает обычных скальпелей и йода?

Дмитрий Александрович Жданов, наблюдавший до этого молча, сделал шаг вперёд. Его спокойный, профессорский бас звучал убедительно:

— Все великие медицинские технологии, профессор Марков, начинались как инструменты «для избранных». Рентген. Электрокардиограф. Да тот же пенициллин. Сначала — штучный, дорогой, сложный. Задача таких учреждений, как наш «Ковчег», — не просто пользоваться этими инструментами, а отработать методику, упростить её, удешевить производство и — главное — создать систему обучения. Мы уже готовим инструкторов для региональных центров. Через два-три года эта «игрушка» будет в десятках больниц. А скальпелей и йода у нас, к слову, тоже достаточно. Мы не заменяем одно другим. Мы добавляем новое к старому.

Марков снова кивнул. Его лицо ничего не выражало. Он поблагодарил за экскурсию и попросил уделить ему немного времени для личной беседы перед отъездом.

Обед был сервирован в кабинете Льва. Небогатый, но качественный: куриный бульон с гренками, котлета из телятины с гречневой кашей, компот из сухофруктов. Стол на двоих. Марков отставил тарелку с супом, почти не притронувшись.

— Вы построили здесь не просто научно-исследовательский институт, Лев Борисович, — начал он, отламывая крохотный кусочек хлеба. — Вы построили государство в государстве. Со своей армией, — он кивнул в сторону двери, за которой незримо присутствовал Волков, — своей экономикой, этой самой… гидропоникой. Своей идеологией, если хотите — этой «тарелкой здоровья» и культом превенции. Это… внушает. Внушает трепет. И, простите за откровенность, некоторые опасения.