Врач из будущего. Мир (СИ) - Корнеев Андрей - Страница 19

Он разделил круг на неравные секторы.

— Представьте, что это ваша обеденная тарелка. Пятьдесят процентов её площади — вот этот большой сектор — должны занимать овощи. Свёкла, морковь, капуста, зелень из наших теплиц. Это — основа. Клетчатка, которая даёт чувство сытости и чистит кишечник, как ёршик. Витамины. Минимум калорий.

Мел скрипел, выводя цифру «50%».

— Двадцать пять процентов — сложные углеводы. Греча, перловка, овсянка, чёрный хлеб. Это не белая булка, от которой через час клонит в сон. Это топливо длительного горения. Энергия, которой хватит до конца рабочего дня.

— И ещё двадцать пять процентов — белок. Творог, рыба, яйцо, мясо по нормам. Это строительный материал. Для мышц, которые держат ваше сердце. Для иммунитета. Для гормонов.

— И сверху, — Лев поставил рядом с кругом жирную точку, — ложка полезного жира. Столовая ложка растительного масла в салат или немного сметаны. Для эластичности сосудов и работы мозга.

Он обернулся, столкнувшись с морем недоумения, скепсиса и открытого недовольства. Первой не выдержала Феня.

— Товарищ генерал! — её голос прозвучал громко и обиженно. — Да это ж порции вдвое меньше станут! Мужики взбунтуются! И где я вам столько морковки-свёклы возьму? У нас план по картошке и крупам, а не по этим… витаминам!

Лев спокойно положил мел.

— Порция не уменьшится, Феодосия Петровна. Изменится соотношение. Вместо горы картошки с котлетой — больше тушёных овощей, нормальная порция каши и тот же кусок мяса. Морковку и свёклу берёте из запасов нашего подсобного хозяйства и теплиц ОСПТ. Об этом уже договорились с Потаповым. А что касается бунта… — он окинул зал взглядом, остановившись на нескольких крепких, плечистых мужиках из строительного управления, — кто считает, что его обделили, кто не наестся — милости прошу ко мне в кабинет после обеда. Я лично объясню. На пальцах и с графиками. Как повышенный холестерин от сала и хлеба закупоривает сосуды, как сердце, чтобы протолкнуть кровь через эту грязь, работает на износ. И чем это кончается в сорок пять лет. Инфарктом. Инсультом. Вдовой и сиротами.

В зале стало тихо. Слишком тихо. Лев говорил не как начальник, а как патологоанатом на вскрытии. Без пафоса, без прикрас. Говорил о смерти от еды. Это било в самую точку.

Один из строителей, рыжий детина с руками, как два лома, мрачно пробормотал:

— А водка? Она тоже сосуды забивает?

— Расширяет, — мгновенно парировал Лев. — А потом вызывает спазм и убивает клетки сердца. Лучшее средство для быстрого изготовления инвалида. Следующий вопрос?

Рыжий сник, углубившись в тарелку.

— Новое меню вводится с сегодняшнего дня, — заключил Лев. — Феодосия Петровна, ваши повара — первые бойцы на этом фронте. Их задача — не просто накормить, а сохранить здоровье тех, кто кормит страну. Это почётнее, чем любая медаль.

Феня, всё ещё надувшись, кивнула. Приказ есть приказ. Особенно когда его отдаёт человек, который знает, из чего состоит твоя кровь и почему она может остановиться.

Лев вышел из столовой, оставив за собой нарастающий гул обсуждений. Он не ждал всеобщего восторга. Он ждал привыкания. Шаг за шагом, обед за обедом, культура питания должна была меняться. Это была война на истощение с собственными традициями. И первая атака только что началась.

На пороге его догнала Катя с папкой в руках.

— Ну как, прочитал им лекцию по диетологии?

— Скорее, провёл показательное вскрытие привычки, — вздохнул Лев, поправляя китель. — Дальше — твой черёд. Нужна памятка. Простая, с картинками. «Твоя тарелка: что есть, чтобы жить долго». Для раздачи. Чтобы не только тут, но и дома люди начали думать.

— Уже делаем, — кивнула Катя. — Художник из политотдела рвёт на себе волосы, говорит, что он Врубель, а не рисовальщик капусты.

— Скажи, что капуста — это и есть новая классика. Здоровье нации в стиле соцреализма.

Они шли по длинному коридору обратно к административному корпусу, когда навстречу им, семеня, спешила секретарша Мария Семёновна. В её руках был длинный конверт из плотной, желтоватой бумаги.

— Лев Борисович! Вам. Срочно из Ленинграда. Курьерская почта.

Лев взял конверт. Ощутил его вес. Узнал размашистый, чёткий почерк на адресе. Сердце ёкнуло — не от страха, от предвкушения. Он посмотрел на Катю.

— Кажется, пришёл ответ. От Александра Леонидовича.

Они молча поднялись в кабинет. Предгрозовое ощущение от столовой сменилось другим — острым, холодным ожиданием решения, которое могло перевернуть всё.

4 февраля, 14:00. Кабинет Льва.

Конверт лежал на столе, как неразорвавшаяся бомба. Лев аккуратно, с помощью перочинного ножа, вскрыл его. Вытащил несколько листов, исписанных тем же размашистым, уверенным почерком. Письмо пахло пылью, бумагой и едва уловимым запахом лекарств — запахом блокадного Ленинграда, который, казалось, въелся в листы навсегда.

— Ну, — тихо сказал Лев и начал читать вслух. Голос его был ровным, но Катя, знавшая каждую его интонацию, уловила подспудную дрожь.

'Уважаемый Лев Борисович!

Ваше предложение, переданное через Д. А. Жданова, получил. Изучил. Признателен за высокую оценку моих скромных трудов и за предложение возглавить кардиологическое направление во Всероссийском Научно-Клиническом Центре «Ковчег».

Пауза. Лев перевёл дыхание.

«Работы Вашего коллектива, в особенности данные по превентивной медицине и системному подходу к реабилитации, представляют, на мой взгляд, единственно верный путь развития клинической практики в послевоенный период. Согласен с Вашим тезисом: медицина будущего должна быть медициной предупреждения, а не отчаяния».

— Он согласен, — прошептал Лев, и в его глазах вспыхнуло лихорадочное, почти мальчишеское торжество. — Он понял! Мясников понял суть!

«В связи с вышеизложенным, — продолжал читать Лев, — готов принять Ваше предложение при следующих условиях…»

И тут тон письма изменился. Из почтительного он стал жёстким, деловым, бескомпромиссным.

'Первое. Полная научная автономия в рамках утверждённой тематики и бюджета. Вопросы методологии, подбора кадров в мою исследовательскую группу, планирования экспериментов — находятся в моей исключительной компетенции.

Второе. Право формирования собственной команды. Я перевезу с собой из Ленинграда трёх сотрудников: двух лаборантов-биохимиков и одного клинициста. Для них должны быть предусмотрены ставки и жилплощадь.

Третье. Гарантия публикации результатов исследований не только в советских, но и в ключевых зарубежных журналах («The Lancet», «Journal of the American Medical Association»). Научный обмен не должен ограничиваться государственными границами.

Четвёртое. Отдельное, хорошо оснащённое лабораторное и клиническое крыло, интегрированное в структуру ВНКЦ, но имеющее собственную идентичность. Я направляю предварительный список необходимого оборудования.

Пятое. Лично Ваше содействие в решении организационных и бюрократических вопросов на высшем уровне, дабы вышеперечисленные условия не остались на бумаге.

В случае принятия данных условий готов выехать в Куйбышев в течение месяца.

С уважением и надеждой на плодотворное сотрудничество,

Профессор А. Л. Мясников'.

Лев опустил письмо. Триумф, бушевавший в нём секунду назад, сменился трезвой, ледяной оценкой. Он посмотрел на Катю. На её лице он увидел то же самое: не радость, а мгновенный, просчитанный анализ последствий.

— Ну? — спросил он. — Что скажешь?

— Скажу, что он не просто согласился, — тихо произнесла Катя, подбирая слова. — Он предъявил ультиматум. Вежливый, аргументированный, но ультиматум. Полная автономия — это прямая дорога к конфликту с Виноградовым. Его отделение терапии, его методы, его авторитет. Мясников приходит и говорит: «Всё, что касается сердца, теперь вот здесь, под моим началом». Владимир Никитич этого не переживёт.

— Переживёт, — мрачно сказал Лев. — Или уйдёт. Наука не терпит двоевластия.

— Ставки для его команды… У нас нет свободных. Придётся выбивать в Москве, доказывая уникальность кадра. Наркомздрав заартачится. Марков будет первым, кто скажет: «Зачем платить ленинградцам, когда у нас своих врачей хватает?»