Врач из будущего. Мир (СИ) - Корнеев Андрей - Страница 10

Один успех. Одно продолжение борьбы. Кирпич и формула.

Лев откинулся в кресле, потёр переносицу. Усталость валила с ног, но в ней была привычная, почти родная тяжесть сделанного дела. Он взял трубку вертушки, покрутил диск.

— Катя? Я задержусь немного.

— Уже задержался, — её голос в трубке был тёплым, с лёгким укором. — Андрей уже спать лёг. Сказал передать, что бы про лыжи не забыл.

— Не забыл, — по губам Льва скользнула улыбка. — В воскресенье — «коньковый ход». Как шведские чемпионы.

— Ладно. Не слишком долго. Пирог на столе оставлю.

— Спасибо.

Он положил трубку, встал, подошёл к огромному окну. Ночной «Ковчег» сиял, как звёздная карта. Где-то там, в терапевтическом корпусе, спала больная с эндокардитом. В лаборатории на девятом этаже, наверняка, горел свет — Миша что-то высчитывал. А внизу, в свете фонаря у главной аллеи, он увидел две удаляющиеся фигуры. Шинель и тёмное пальто. Они шли не близко, но и не далеко друг от друга. Ровно на таком расстоянии, какое позволяло слышать слова, если кто-то решится их произнести.

На лице Льва, в морщинах у глаз, застыла лёгкая, усталая усмешка. Не торжествующая. Просто — констатирующая.

«Кирпич — добыли. Формулу — ещё нет. Одну стену — начали по кирпичику разбирать. Другую, марковскую, — только нащупали в темноте. Всё как всегда. Ни одну войну, даже самую мирную, не выигрывают за один день. Главное — чтобы хватило пороха на завтрашнюю атаку. И чтобы те, кто идёт рядом в этой кромешной тишине после боя, знали: ты их прикроешь. А они, когда придёт время, — прикроют тебя».

Он потушил свет на столе, взял шинель. Коридор «Ковчега» встретил его глухим, мощным гулом спящего здания — ровным дыханием гигантского организма. Звуком его бесконечной, титанической, мирной битвы.

Он вышел, закрыв дверь. Завтра будет новый день. Новая работа. Новая страница в чертеже их обшей «Здравницы».

Глава 5

Тихий износ

21 января, утро. Лесопарк у Волги.

Холод был не колючий, январский, а плотный, влажный, впитывающийся в шинель и вязнущий в лёгких. Лев глубоко вдохнул, чувствуя, как воздух обжигает слизистую — чистый, без городской примеси дыма. Перед ним, утопая по колено в свежевыпавшем снегу, стоял Андрей. Семи с половиной лет, в стёганой куртке и в лыжной шапке-«пингвинке», из-под которой торчали волосы, упрямо не желавшие лежать. Лицо — оживлённое, с ясными, слишком серьёзными для его возраста глазами Кати и его, Льва, упрямым подбородком.

— Ну что, адмирал, — Лев хлопнул его по плечу, — готов к десанту на южный полюс? Или хотя бы до той сосны?

— Готов, — бодро ответил Андрей, но в его взгляде скользнула тень неуверенности, когда он посмотрел на длинные, скользкие «доски», привязанные к валенкам.

Лев присел на корточки, поправил крепление. Не мальчишеское, примитивное, а взрослое, жёсткое, с металлической скобой. «Пусть учится на нормальном снаряжении с самого начала. Как в хирургии — плохой инструмент калечит технику».

— Слушай сюда, — его голос приобрёл тот ровный, объясняющий тон, который он использовал на лекциях для ординаторов. — Забудь про «ходить на лыжах». Ты не идёшь, ты едешь. Смотри.

Он оттолкнулся палками, сделал несколько широких, размашистых шагов. Снег захрустел под жёстким кантом.

— Видишь? Нога не просто скользит вперёд. Она отталкивается. Внутренним ребром лыжи. Как конькобежец на льду. Вес тела переносится с одной ноги на другую. Это не магия. Это физика, Андрюха. Центр тяжести, вектор силы, сила трения. Всё в жизни, что работает правильно, — это физика и биология. Двигатель, сердце, лыжа. Понял?

Андрей кивнул, стараясь вникнуть. Лев видел, как в детской голове шевелятся шестерёнки, пытаясь соединить абстрактные «векторы» с реальным снегом под ногами.

— Теперь ты. Не бойся упасть. Падают все, главное — встать.

Первый рывок был неуклюжим. Лыжа Андрея поехала не вперёд, а вбок. Он замахал руками, пытаясь удержать равновесие, и с глухим «бух» плюхнулся в сугроб. Из-под шапки выбилась прядь волос, посеребрённая инеем.

Лев не двинулся с места. Он стоял, заложив руки за спину, и ждал. Его лицо было спокойным, почти бесстрастным.

— Пап… — донёсся обиженный голос из сугроба.

— Сам, — сказал Лев тихо, но так, чтобы слова долетели сквозь морозный воздух. — Самостоятельность, сынок, начинается не с того, чтобы резать аппендиксы или подписывать приказы. Она начинается с того, чтобы самому, без нянек, отряхнуть снег с коленей и понять, почему ты упал. Потому что поскользнулся? Или потому что не перенёс вес тела?

Андрей, надувшись, молча отряхнулся. Встал, отряхнул лыжи. Его движения стали осторожнее, вдумчивее. Вторую попытку он продержался уже метров десять, прежде чем снова завалился. Но на сей раз — уже почти мягко, и встал быстрее.

Они двигались так почти час. От дерева к дереву. Лев терпеливо показывал, поправлял, иногда поддерживал за локоть. Он не хвалил через слово, но когда у Андрея получился первый по-настоящему скользящий шаг, он просто кивнул: «Вот. Теперь — запомни это ощущение. Это и есть правильная работа».

Они вышли на пригорок, откуда открывался вид на панораму «Ковчега». Гигантский комплекс дымил десятками труб, сквозь марево морозного воздуха светились сотни окон. Это был их город. Их крепость. Их мир.

Андрей, тяжело дыша от нагрузки, смотрел на это величие, потом на отца.

— Пап… — он начал, потом запнулся, подбирая слова. — А я тоже буду… директором? Как ты?

Вопрос повис в воздухе, звонкий и неловкий. Лев не ответил сразу. Он достал из кармана шинели пачку «Беломора», посмотрел на неё, сунул обратно. «Курю. Учу сына здоровому образу жизни, а сам травлю сосуды никотином. Гипокрит в генеральских погонах».

— Ты будешь тем, кем захочешь, — наконец сказал он, глядя на дым, стелющийся над корпусами. — Хоть токарем. Хоть поваром. Знаешь, что самое важное в «Ковчеге» после операционной и лекарств? Кухня. Столовая. Голодный человек не выздоровеет, уставший — совершит ошибку. Каждая профессия — это винтик в большом механизме. Сашка не оперирует, но он обеспечивает, чтобы в операционной было тепло, свет и стерильный инструмент. Мария Семёновна не ставит диагнозы, но она знает, где какая бумага лежит, и без неё весь административный блок встанет. Без любого винтика — механизм даёт сбой. И падает. Как ты на лыжах.

Он повернулся к сыну, присев так, чтобы их глаза были на одном уровне. Мороз щипал кожу.

— Но если захочешь быть врачом… или директором… — Лев сделал паузу, подбирая не пафосные, а нужные слова. — Смотри на меня, на дядю Сашку — он всё может организовать из ничего. На дядю Лёшу — он прошёл через такой ад, что нам и не снился, но не сломался. На маму — она, между нами, умнее всех нас, мужиков, вместе взятых. На деда Борю — он знает, как устроен этот мир, со всеми его подлостями и правилами. На бабушек — они этот мир держат, его сердце и совесть.

Он положил руку на плечо сына. Рука в толстой перчатке была тяжёлой, но не давящей.

— Мужчина, Андрюха, — это не тот, кто командует и орёт громче всех. Это тот, кто отвечает. За дело, которое делаешь. За семью. За тех, кто слабее и кто от тебя зависит. За винтики в своём механизме. Запомни это. Всю жизнь помни.

Андрей смотрел на него, широко раскрыв глаза. Он, возможно, не понял и трети. Но тон, серьёзность, само пространство этого разговора на морозном пригорке над городом-крепостью — это отложится. Это въестся глубже, чем любая лекция.

Лев выпрямился, кости похрустели.

— А теперь, адмирал, — он махнул рукой вниз, по длинному, нетронутому склону, — финальный штурм. Вниз. Самым быстрым коньком. Кто последний — тот… чистит лыжи!

Детский, звонкий смех разрезал морозную тишину. Андрей, забыв про осторожность, отчаянно замахал палками и понёсся вниз, оставляя за собой облако снежной пыли. Лев смотрел ему вслед, и на его лице, обветренном, усталом, появилось выражение, которого не видел почти никто: чистая, без примесей, отеческая нежность.