Воронцов. Перезагрузка. Книга 11 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 38

Наконец он захлопнул папку.

— Вы наглец, Воронцов, — сказал он, но в голосе не было злости. — Вы пишете законы для армии, не прослужив в ней и года.

— Я инженер, Ваше Высокопревосходительство. Я пишу инструкцию к механизму. Армия — это механизм. Если шестеренки будут крутиться как попало, машина встанет.

Каменский барабанил пальцами по кожаной обложке.

— Шифры… Сменяемость кодов… Регламент передачи… — бормотал он. — Это усложнит жизнь штабным. Они взвоют.

— Пусть воют сейчас, чем потом будут выть на руинах, — жестко ответил я.

Фельдмаршал поднял на меня взгляд. В его глазах я увидел блеск стали.

— Согласен.

Он взял перо, обмакнул его в чернильницу и размашисто написал на титульном листе: «Утверждаю. К исполнению немедленно. Каменский».

— Сдайте в канцелярию, — бросил он, протягивая мне папку. — Пусть перепишут начисто, размножат и разошлют по всем штабам и станциям. Ввести в действие приказом по армии с первого числа следующего месяца.

Я выдохнул. Самая тяжелая битва — битва с бюрократией — была выиграна.

— И еще, Воронцов, — остановил он меня у дверей. — Насчет отдельного корпуса. Готовьте представление. Штатное расписание, форма, знаки различия. Я подпишу.

— Форма? — удивился я.

— А как же. Жрецы должны отличаться от паствы. Придумайте что-нибудь… с молниями там или с посохами, — засмеялся он. — Чтобы каждый дурак видел: идет человек, который держит в руках голос Императора.

Я вышел из дворца на морозный воздух Витебска. Снег скрипел под сапогами. В папке, которую я прижимал к груди, лежало будущее. Не просто провода и батареи, а система. Система, которая будет работать, даже если меня не станет.

Николай и Фёдор ждали меня у саней.

— Ну как? — спросил Николай, с надеждой глядя на меня.

Я показал им резолюцию Каменского.

— Утвердил. Все до запятой.

Фёдор широко улыбнулся в бороду.

— Ну, теперь заживем. Теперь любой интендант, прежде чем нам гнилые дрова подсунуть, десять раз устав перечитает.

— Перечитает, — кивнул я. Поехали, мужики. Нам еще форму придумывать. С молниями.

Система обладает инерцией. Это первый закон не только механики, но и управления. Тяжелый маховик трудно раскрутить, он сопротивляется, скрипит, требует чудовищных усилий на старте. Но когда он набрал обороты, его уже не так-то просто остановить. И, что самое главное, он продолжает вращаться, даже если убрать руку с рычага.

Я смотрел на утвержденный Каменским устав, на графики строительства, висевшие на стене штабной избы в Витебске, и понимал: маховик крутится. Инженерные роты грызут землю, Подольск плюется кабелем, интенданты, напуганные моим мандатом, везут медь и кислоту по графику.

Впервые за последние месяцы в этом бешеном ритме образовалась пауза. Брешь. Затишье перед весенней бурей.

— Николай, — я повернулся к Фёдорову, который сортировал копии приказов. — Скажи мне как художник художнику — ты рисовать умеешь?

Он удивленно поднял глаза (явно не зная цитаты от Остапа Бендера) от бумаг.

— В гимназии учился, Егор Андреевич. Черчению, в основном. А что? Схему новую набросать?

— Нет. Не схему. Нам нужно лицо, Коля. Помнишь, фельдмаршал говорил про жрецов? Про касту?

Я подошел к окну:

— Мне нужно, чтобы ты разработал эскизы формы для Телеграфного корпуса. Мундиры, петлицы, шевроны. Что-то строгое, но заметное. Чтобы любой вахмистр на заставе видел издалека: едет связь.

— Молнии? — неуверенно спросил Николай.

— Молнии, искры, стрелы — на твое усмотрение. Но чтобы выглядело внушительно. Черный с желтым, может быть? Или темно-зеленый с серебром? Займись этим. У тебя есть вкус к деталям.

— А вы? — он отложил перо. — Вы в штаб?

— А я, друг мой, в самоволку. Санкционированную самим собой и здравым смыслом.

Я потянулся, чувствуя, как хрустят позвонки.

— Я еду домой, Коля. В Тулу. На пару недель, пока вы тут с генералами будете утрясать списки личного состава. Я не видел сына три месяца. Боюсь, он скоро начнет называть папой портрет на стене.

Николай улыбнулся — тепло, по-человечески.

— Езжайте, Егор Андреевич. Тут мы удержим. Фёдор за железом присмотрит, я за бумагами. Справимся.

Дорога заняла шесть дней. Шесть дней тряски, смены лошадей на почтовых станциях, ночевок в душных трактирах. Но чем ближе мы подъезжали к Туле, тем легче становилось на душе. Словно я сматывал невидимый кабель напряжения, который тянулся за мной от самой границы.

Тула встретила меня дымом оружейных заводов и звоном колоколов. Мой город. Теперь уже точно мой. Я знал здесь каждую улицу, каждый переулок, и, что греха таить, половина этого города работала на мои идеи.

Когда мы с Захаром въехали во двор особняка, сердце забилось так, как не билось даже при запуске первой паровой машины.

Фома, заходящий как раз в дом, аж руками взмахнул.

— Егор Андреевич! Радость то какая! Вернулись!

— Куда ж я денусь, конечно вернулся, — я спрыгнул в снег, разминая затекшие ноги.

Дверь распахнулась, и на крыльцо выбежала она. Маша. Без шали, в легком домашнем платье, растрепанная, но самая красивая женщина на свете.

— Егорушка!

Она не бежала — летела. Я едва успел подхватить её, закружить, вдыхая родной запах ванили и молока, который мгновенно вытеснил из памяти вонь серы и казарм.

— Вернулся… Господи, вернулся… — шептала она, уткнувшись мне в плечо.

— Я же обещал, Маша. Я всегда возвращаюсь.

В доме было тепло. Не той казенной жарой печей, что в штабе, а живым, уютным теплом обжитого гнезда.

— А где… — начал я, снимая тяжелую шубу.

— В гостиной, — Маша вытерла слезы счастья. — Все там. У нас тут… нашествие.

— Нашествие?

— Иди, сам увидишь.

Я прошел в гостиную и замер на пороге.

Картина, открывшаяся мне, стоила всех трудов по прокладке телеграфа.

Посреди комнаты, на ковре, сидел мой сын. Сашка. Он вырос невероятно. Это был уже не пищащий сверток, а вполне самостоятельный человечек, который сосредоточенно пытался оторвать кисточку от диванной подушки.

Вокруг него, как планеты вокруг солнца, вращались бабушки.

Моя матушка, в строгом шелковом платье, сидела в кресле с прямой спиной, но глаза её сияли совершенно не аристократическим умилением. А рядом, прямо на ковре, стояла на коленях в нарядном платке и цветастом сарафане жена Фомы. Теща.

Наконец-то Фома решился вывезти супругу в свет.

Андрей Петрович, мой отец, стоял у камина с трубкой. Фома уже был возле него и они о чем-то негромко беседовали, и, судя по всему, вполне мирно. Боярин и бывший крепостной, ныне купец первой гильдии.

— Андрей! — первой меня заметила матушка. Она всплеснула руками. — Егорка вернулся!

Все обернулись.

Сашка, испугавшись шума, выпустил подушку и уставился на меня круглыми синими глазами. В них не было узнавания, только настороженное любопытство.

— Ну, здравствуй, сын, — я шагнул в комнату. — Принимайте блудного полковника.

Следующий час прошел в суматохе объятий, поцелуев и расспросов. Матушка плакала, отец хлопал меня по плечу так, что чуть не выбил ключицу, Фома степенно жал руку крепко.

— Вот, привез наконец. — Говорил Фома, указывая на жену. — А то все уши прожужжала: внука покажи да внука покажи.

Тёща же, раскрасневшаяся, поздоровалась, не выпуская внука с рук.

Я подошел к ним. Сын посмотрел на меня, изучая. Я протянул ему руки.

— Привет, Александр Егорович. Не признал?

Он осторожно потрогал мой палец, потом вдруг улыбнулся — широко — и ухватился за палец всей пятерней. Хватка была железная.

— Папа!

— Наш, — констатировал отец, выпуская клуб дыма. — Воронцовская порода. Вцепится — не отдаст.

Вечером был пир. Матрёна расстаралась, стол ломился. Было странно и приятно видеть за одним столом всех родственников. Сашка переходил с рук на руки. Бабушки не спускали его с колен, постоянно поправляя рубашечку и что-то воркуя. Моя мать, обычно сдержанная, ревниво поглядывала на сватью, но соблюдала политес, лишь иногда вставляя замечания о «режиме» и «воспитании».