Воронцов. Перезагрузка. Книга 11 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 33

Третий расплющивал.

Четвертый пробивал отверстие.

Пятый нарезал резьбу.

Шестой окунал готовую деталь в чан с кипящим маслом для воронения.

Громоотводы. Тысячи громоотводов. Штыри заземления. Скобы. Крепления для изоляторов.

— Сколько выдают? — спросил я, глядя на гору готовых штырей в углу.

— Пятьсот комплектов в смену, — ответил Григорий. — Раньше один кузнец дай бог десяток за день делал. А теперь… Они сами удивляются. Говорят: «Скучно, директор, одно и то же тюкать». А я им: «Зато рубли в карман весело сыплются».

Я подошел к верстаку, где молодой парень нарезал резьбу на штырях. Он делал это механически: вставил, зажал, крутнул вороток, вынул. Секунд пять на операцию.

— Не устал? — спросил я.

— Никак нет, — он даже не поднял головы. — Привыкший.

Разделение труда. Великая и ужасная вещь. Она убивает творчество, но рождает массовость. А нам сейчас нужна была именно массовость.

— Савелий Кузьмич штампы для скоб прислал? — вспомнил я.

— Прислал. Вон, на прессе стоят.

В углу ухал пневматический пресс. Солдат-оператор подсовывал под боек полосу металла.

Ух! — и готова фигурная скоба.

Ух! — следующая.

Это была музыка. Музыка войны, которая еще не началась, но к которой мы уже ковали доспехи.

— Главное, не останавливайся на достигнутом, Гриша.

— Не остановлюсь. Мужики понимают. Я им вчера газету читал, про Наполеона. Про то, как он в Европе хозяйничает. Они злые стали. Говорят: «Пусть только сунется, мы его этой проволокой и удавим».

Я улыбнулся. Пропаганда тоже работала.

— Хорошо. Теперь о проблемах. Что с отгрузкой?

— Транспорт, — помрачнел Григорий. — Подвод не хватает. Кабель тяжелый, дороги развезло, хоть и мороз, но колеи глубокие. Земцов обещал обозный батальон, но пока прислали только десяток саней. Склад забивается. Если не начнем вывозить — ставить некуда будет.

— Я решу это в Москве, — пообещал я. — Завтра же пойду к Каменскому. Если надо, реквизируем крестьянские подводы по всей губернии. Кабель должен уходить на Запад непрерывным потоком.

Мы вышли во двор. Вечерело. Над трубами завода поднимался черный дым, смешиваясь с серым зимним небом.

Я посмотрел на ворота, через которые выезжали груженые сани. На каждом мотке кабеля висела бирка с печатью «Подольский Кабельный Завод. Проверено. Годен».

Это было моё детище. Моё и этих людей, которые за две недели совершили промышленную революцию в одном отдельно взятом уезде.

— Гриша, — сказал я, пожимая ему руку на прощание. — Ты директор. Настоящий. Я горжусь тобой.

Он смутился, шмыгнул носом.

— Да ладно вам, Егор Андреевич. Это ж всё ваши идеи. Я только… присматриваю.

— Идеи ничего не стоят без исполнения. Держи темп. Я в Москву, выбивать обозы.

Мы с Захаром сели в сани. Лошади рванули с места. Я оглянулся. Завод светился огнями в сумерках, гудел, жил. Он был готов кормить ненасытную утробу стройки, которая уходила всё дальше на Запад, к Смоленску, к границе, к войне.

Через неделю я вернулся с Москвы. Земцов как и обещал — помог с логистикой в части саней. Помимо этого, пошла медь с Урала.

Подольск перестал быть просто городом на карте. Он превратился в воронку. В гигантское, ненасытное жерло, которое всасывало в себя ресурсы со всей центральной России, пережевывало их железными челюстями станков и выплевывало на Запад бесконечную черную нить.

Я стоял у окна конторы, глядя на двор, который за эти недели изменился до неузнаваемости.

Это был хаос. Но хаос управляемый. Хаос, подчиненный железной воле одного человека.

— Третий обоз с Урала заходит! — зычный голос разрядника перекрыл ржание лошадей и скрип ворот. — Медь! Куда ставить?

— В «красный» сектор! — тут же отозвался Григорий.

Я видел его в центре двора. Он стоял на возвышении, сложенном из пустых ящиков, как капитан на мостике корабля во время шторма. В руках у него была не палка и не кнут, а толстая тетрадь в кожаном переплете и карандаш.

Подольский завод стал настоящим логистическим хабом. Я использовал это слово про себя, понимая, что в девятнадцатом веке его еще не знали. Но суть от этого не менялась.

Слева, через восточные ворота, втекала река сырья.

Тяжелые, приземистые сани, груженные медной проволокой. Она приходила с уральских заводов Строганова, тускло поблескивая на морозе красноватым золотом. Это были жилы нашей нервной системы.

Следом шли крытые возки, от которых исходил резкий, едкий запах. Химия. Сера, оксид свинца, кислоты в оплетенных лозой бутылях. Возницы на этих подводах сидели, замотав лица платками, и старались держаться подальше от опасного груза. Это была плоть изоляции.

А справа, через западные ворота, вытекала река готовой продукции.

Армейские сани, крытые сукном, запряженные мощными битюгами, принимали на борт огромные деревянные катушки с готовым кабелем. Солдаты инженерных рот, кряхтя и матерясь, закатывали их по аппарелям. Рядом грузили ящики с изоляторами, связки громоотводов, мешки с крепежом.

— Егор Андреевич, — в кабинет вошел Николай, вытирая руки тряпкой. — Привезли отчеты за сутки. Выработка выросла еще на десять процентов. Новая фильера держит размер идеально.

— Отлично, Коля. Положи на стол.

Я не стал смотреть бумаги сразу. Я продолжал наблюдать за Григорием.

К нему подбежал какой-то приказчик, суетливый мужичок в лисьей шапке, и начал что-то доказывать, размахивая накладной. Григорий даже не посмотрел на бумагу. Он ткнул карандашом в сторону склада, потом на часы, висевшие над входом в цех, и сказал что-то короткое и резкое. Приказчик сдулся, сорвал шапку, поклонился и побежал исполнять.

Я надел тулуп и вышел во двор. Мне нужно было почувствовать ритм этого места.

Холодный воздух ударил в лицо запахом гари и конского пота.

— Осторожней, барин! — гаркнул на меня возница, проносясь мимо на пустых санях.

Я подошел к Григорию.

— Не замерз, директор?

Он обернулся, и я увидел, как изменилось его лицо. Исчезла та мягкость, что была раньше. Черты заострились, взгляд стал цепким, сканирующим.

— Некогда мерзнуть, Егор Андреевич, — он захлопнул тетрадь. — Медь идет потоком. Строганов слово держит. Вчера приняли двести пудов, сегодня уже триста. Склады трещат.

— Справляешься с отгрузкой?

— С трудом, но держимся. Я систему ввел, как вы учили. Только упростил немного для здешних олухов.

Он раскрыл тетрадь. Страницы были расчерчены на графы, заполненные аккуратным почерком писаря, которого Григорий, видимо, приставил к делу.

— Смотрите. Все входящее — красный цвет. Медь, химия, дрова. У каждого воза — свой номер. Пока кладовщик не примет, не взвесит и бирку не повесит — возница денег не получит и со двора не выедет.

Он перелистнул страницу.

— Черный цвет — это производство. Сколько загрузили в экструдер, сколько вышло. Разница — в брак или в отходы. Николай следит строго. Если меди вошло пуд, а кабеля вышло меньше положенного — ищем, где утечка. Вчера одного несуна поймали, моток проволоки в штаны засунул. Сдали в полицию.

— А синий? — я указал на графы, заполненные синими чернилами.

— А это — армия. Отгрузка. Тут у меня двойной контроль. Сначала наш кладовщик считает, потом военный приемщик расписывается. И только когда обе подписи стоят — ворота открываем.

Я слушал его и понимал: моя ставка сыграла. Я боялся, что Григорий утонет в бумагах, что его обманут хитрые подрядчики или задавят наглые интенданты. Но кузнецкая хватка никуда не делась. Он просто сменил молот на систему учета. Он ковал не железо, а порядок.

— Что с тарой? — спросил я. — Катушек хватает?

— Плотники не успевают, — нахмурился Григорий. — Лес сырой везут, сушить негде. Приходится с колес работать. Я договорился с местной артелью бондарей, они нам помогают. Но цену ломят, ироды.

— Плати, — разрешил я. — Кабель не должен лежать на земле. Если изоляция повредится при погрузке — грош цена нашей работе.