Воронцов. Перезагрузка. Книга 11 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 22

Солдаты переглянулись. На их лицах было недоверие, смешанное с суеверным страхом и восторгом. Для них, простых мужиков в шинелях, это было колдовство. Но колдовство наше, русское, государственное.

— С Тулой? — переспросил один из солдат, тот самый, что помогал нам тащить кабель в окно. — Прям сейчас?

— Прямо сейчас, братец! — рассмеялся Александр. — За одну минуту! Пока ты папиросу крутил, мы туда слово отправили и ответ получили!

Я рухнул на ближайший стул. Всё. Техническая задача выполнена. Физика не подвела. Химия сработала. Люди выдержали.

Я посмотрел на ленту с точками и тире. Это был не просто кусок бумаги. Это был документ, удостоверяющий, что время и пространство больше не властны над нами так, как раньше.

— Николай, — сказал я, немного отдышавшись. — Отбей им: «Конец связи. Ждать официального сеанса. Следить за линией круглосуточно».

— Есть, — Николай снова взялся за ключ.

Я сел на стул и закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё стояли заснеженные просеки, чёрные столбы, лица замёрзших солдат, костры в ночи. Всё это было не зря.

Но расслабляться было рано. Я знал это. Самое сложное было впереди.

Я открыл глаза и посмотрел на Ивана Дмитриевича.

— Теперь Каменский, — сказал я.

— Да, — кивнул он. — Генералы поверят только тогда, когда увидят собственными глазами. И когда сами попробуют. Нам нужно готовить демонстрацию.

— Аппаратура выдержит? — спросил я Николая.

— Выдержит, Егор Андреевич. Батареи свежие, запас есть. Если только… — он запнулся.

— Если только что?

— Если только кто-то не решит перерезать провод именно в момент, когда сюда войдёт фельдмаршал.

Я помрачнел. «Инженер». Берг. Он затих. Слишком затих.

— Охрана линии усилена? — спросил я Ивана Дмитриевича.

— Максимально. На каждом десятом столбе — пост. Конные разъезды курсируют постоянно. В городе — полиция и жандармы у каждого выхода кабеля на крышу. Мышь не проскочит.

— Надеюсь, — буркнул я. — Потому что если мышь проскочит и перегрызёт провод во время демонстрации, Каменский нас расстреляет у этого же стола.

Я встал.

— Александр, приведи себя в порядок. Ты выглядишь как трубочист. Николай, подготовь чистые бланки для записи. Иван Дмитриевич, посылайте гонца в штаб. Доложите: линия готова к сдаче. Мы ждём высокое начальство.

— А вы, Егор Андреевич? — спросил Зайцев.

— А я… — я подошёл к окну и посмотрел на серую, холодную Москву. — А я буду молиться, чтобы наш друг Берг не придумал какую-нибудь новую гадость, о которой я ещё не знаю.

Политическая демонстрация — это не физика. Здесь законы Ома не работают. Здесь работают законы власти, впечатления и страха. И мне предстояло сыграть на этом поле свою лучшую партию.

Тишина в штабе на Знаменке была обманчивой. Мы словно сидели на пороховой бочке, фитиль которой уже тлел, но никто не знал, какой он длины. Техническая победа была одержана — ток бежал, аппарат стучал, но ожидание «высокой комиссии» выматывало сильнее, чем прокладка кабеля через ледяные болота.

Я мерил шагами комнату, то и дело поглядывая на часы. Николай в десятый раз протирал контакты спиртом, хотя они и так блестели, как парадные пуговицы. Александр сидел у окна, грызя карандаш и мрачно глядя на улицу, где мела позёмка.

— Перестаньте суетиться, — буркнул я, останавливаясь у стола. — Вы сотрёте клеммы до дыр.

— Я просто хочу быть уверен, Егор Андреевич, — пробормотал Николай, не поднимая глаз. — Вдруг окисление? Вдруг сопротивление скакнёт?

— Если оно скакнёт, мы это увидим на гальванометре. Сядьте. Выпейте воды.

В этот момент аппарат ожил.

Резкий, сухой щелчок ключа заставил нас всех вздрогнуть. Николай мгновенно оказался на стуле, рука с карандашом зависла над бумажной лентой.

Щёлк. Щёлк-щёлк. Щёлк.

Лента поползла. Это был вызов из Тулы. Не плановая проверка связи, не доклад о погоде. Ритм был рваным, нервным. Соболев на том конце явно торопился.

— «Срочно», — прочитал Николай первую группу знаков. — «Лично Воронцову».

Я подошёл вплотную, глядя, как чёрные точки и тире складываются в слова.

— «В штаб прибыл… поручик лейб-гвардии… фон Берг…» — голос Николая дрогнул. — Нет, не Берг. «Фон… Беринг».

Я выдохнул. Фамилия «Берг» вызывала у меня нервный тик. Но это был другой человек.

— Дальше, — скомандовал я.

— «Привёз кожаный портфель… опечатан сургучом… печати личные Каменского…» — Николай переводил, хмурясь. — «К портфелю никого не подпускает… требует прямой канал… говорит, внутри контрольные пакеты…»

Иван Дмитриевич, до этого момента молчаливо наблюдавший за нами из угла, шагнул к столу.

— Контрольные пакеты? — переспросил он, и в его глазах мелькнул хищный интерес. — Ай да Михаил Фёдорович. Ай да старый лис.

— Что это значит? — спросил Александр.

— Это значит, Саша, что фельдмаршал нам не верит, — ответил я, не отрывая взгляда от ползущей ленты. — Или верит, но хочет проверить так, чтобы ни у кого не осталось сомнений.

Лента продолжала ползти:

«Офицер заявляет… содержимое известно только Фельдмаршалу… вскрытие только по команде из Москвы… при попытке подсмотреть — трибунал… ждём указаний…»

Я выпрямился и потёр переносицу. Ситуация прояснялась, и она мне не нравилась.

— Это экзамен, господа, — сказал я глухо. — Настоящий военный экзамен. Каменский боится, что мы устроим цирк. Что мы заранее договорились с Тулой о тексте сообщений.

— Как мы могли договориться? — возмутился Николай. — Мы же не знаем, что он прикажет передать!

— Мы могли заготовить десяток шаблонов: «Погода ясная», «Гвардия готова», «Ура Императрице», — пояснил Иван Дмитриевич с усмешкой. — И когда генерал попросил бы отправить что-то похожее, мы бы просто дали сигнал в Тулу: «Вариант номер пять». И оттуда пришел бы идеально заготовленный ответ.

— Может быть, — кивнул я. — Но теперь этот номер не пройдёт. В том портфеле, который сейчас охраняет этот фон Беринг в кабинете у Павла, лежат не стихи Пушкина и не сводки погоды.

— А кто такой Пушкин? — Спросил Иван Дмитриевич.

— Скоро узнаете. Лет через двадцать. Сказочник и поэт. Да не важно, — отмахнулся я.

Я прошёлся по комнате, чувствуя, как внутри нарастает холодное напряжение.

— Там шифры, — сказал я. — Наборы случайных букв и цифр. Или бессмысленные фразы. Контрольные группы.

Николай побледнел. Он снял пенсне и начал яростно протирать его полой сюртука.

— Но, Егор Андреевич… Это же меняет всё дело.

— Почему? — не понял Александр. — Какая разница, что передавать? Точки и тире одинаковые.

— Разница огромная, Саша, — я резко повернулся к нему. — Если я передаю осмысленную фразу, например: «Присылайте подкрепление», и в слове «подкрепление» одна буква исказится из-за помех — будет «подкремление» — любой дурак поймёт смысл. Мозг сам исправит ошибку.

Я подошёл к доске, где висела азбука Морзе.

— А теперь представь, что в пакете Каменского написано: «ДК9−4B». И из-за треска на линии или дрогнувшей руки оператора в Туле мы примем «ДК9−4К».

— Ошибка, — прошептал Александр.

— Не просто ошибка. Провал. Для военных это будет означать, что система ненадёжна. Что шифр передан неверно. А неверный шифр в бою — это удар по своим или нераскрытый приказ.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только гудением печи. Мы все понимали, что ставки только что выросли до небес. Одно дело — передать приветствие. Другое — передать бессмыслицу с абсолютной точностью, без права на контекстную догадку.

— Соболев пишет, что офицер ведет себя крайне сухо, — добавил Николай, глядя на остановившуюся ленту. — Сидит с портфелем в обнимку, на вопросы не отвечает, на чай не соглашается. Ждёт сигнала.

— Ещё бы, — хмыкнул Иван Дмитриевич. — Это доверенный порученец. Глаза и уши Каменского. Он там, чтобы убедиться, что Паша Соболев не спрятал под столом карлика-чревовещателя.