Воронцов. Перезагрузка. Книга 11 (СИ) - Тарасов Ник - Страница 20

— Свяжем их снизу поперечинами. Сделаем жёсткий треугольник у основания.

Я посмотрел на него.

— Паша, это единственный шанс. Строить каменный бык мы будем до весны. А деревянную пирамиду солдаты соберут за сутки.

Соболев помолчал секунду, потом решительно кивнул.

— Солдаты справятся. У них есть опыт постройки наблюдательных вышек, принцип тот же.

— Тогда действуй. Вали самые толстые сосны. Хомуты пусть куют прямо здесь, походную кузню разворачивайте. И камни… нужны камни. Много.

— С реки натаскаем, или с мостовой, — Павел уже разворачивался к ожидающим солдатам. — Эй, унтер! Солдатов сюда! Топоры к бою!

Работа закипела. Я стоял на ветру, глядя, как падают вековые сосны, и молился всем богам физики, чтобы моя конструкция выдержала. Это была импровизация, чистой воды авантюра. Но именно на таких авантюрах, кажется, и держалась вся эта безумная стройка.

Москва сияла золотом куполов, словно подбадривая нас. Или насмехаясь. Скоро узнаем.

Москва встретила нас не колокольным звоном и не хлебом-солью, а глухой, настороженной стеной непонимания. Если в полях и лесах нашим главным врагом была физика и погода, то здесь, среди кривых улочек и плотной застройки древней столицы, мы столкнулись с противником куда более вязким и упрямым — человеческой косностью.

Мы спустились с Воробьёвых гор, оставив позади нашу циклопическую треногу, удерживающую пролёт над рекой, и вошли в город как захватчики. Впереди шли сапёры с топорами и ломами, за ними тянулись телеги с катушками, громыхая по мёрзлой брусчатке, а замыкали шествие угрюмые пехотинцы, готовые в любой момент оттеснить зевак.

Чёрный, просмолённый канат с медной жилой внутри, который мы тянули по крышам и наспех вкопанным столбам, выглядел здесь чужеродно. На фоне белого снега и золотых куполов он казался шрамом, грубым росчерком углём по чистому холсту.

— Стой! — раздался впереди властный крик. — А ну, стоять, черти полосатые! Кто дозволил?

Колонна встала. Я, ехавший верхом рядом с санями Ивана Дмитриевича, тронул поводья, пробираясь вперёд.

Путь нам преградил полицейский кордон. Десяток будочников с алебардами перегородили улицу, а перед ними, раздуваясь от важности и гнева, стоял пристав. Его лицо было багровым от холода и возмущения, усы топорщились, как у рассерженного кота.

— Чьи такие будете? — орал он на унтера, возглавлявшего передовой отряд сапёров. — Какой дурак велел столбы посреди улицы вкапывать? Вы мне тут мостовую портите! А ну, сворачивай балаган!

— У нас приказ, ваше благородие, — угрюмо отвечал унтер, не опуская лома. — Линию тянем.

— Какую ещё линию? Бельевую? Для великанских портков? — пристав ткнул пальцем в чёрный кабель, свисавший с крыши ближайшего дома. — Это что за гадость? Пожар учинить хотите? У меня строжайшее предписание: никаких горючих материалов над крышами! А ну, снимай!

Вокруг уже начала собираться толпа. Московские зеваки — народ особый. Они возникают из ниоткуда при любом скандале, будь то драка пьяных ямщиков или явление слона. Бабы в платках, купцы в лисьих шубах, мальчишки-лотошники — все смотрели на наш «чёрный провод» с суеверным ужасом и жадным любопытством.

— Говорят, молнию ловить будут, — шептал кто-то в толпе.

— Да не, это чтоб бесов гонять…

— Антихристова паутина, точно тебе говорю!

Я спешился и подошёл к приставу.

— Я Егор Андреевич Воронцов, руководитель экспедиции особого назначения, — представился я, стараясь говорить спокойно. — Мы выполняем приказ Генерального штаба. Освободите проезд.

Пристав смерил меня презрительным взглядом. Мой тулуп был дорогим, но испачканным дёгтем и сажей, лицо обветрено, вид — далеко не столичный.

— Мне плевать, кто вы, — отрезал он. — Хоть сам Папа Римский. В Москве порядок блюдёт полиция. У вас есть разрешение от Обер-полицмейстера на проведение строительных работ в черте города? Есть согласование с пожарной частью? Есть бумага от домовладельцев, по чьим крышам вы свои верёвки тянете?

— У меня есть время, которое истекает, — жёстко сказал я. — И у меня нет времени на ваши бумажки.

— Ах, нет времени? — пристав побагровел ещё сильнее. — Взять их! Инструмент отобрать, зачинщиков — в съезжий дом до выяснения!

Будочники неуверенно двинулись на сапёров. Солдаты перехватили ломы удобнее. Воздух зазвенел от напряжения. Драка между армией и полицией в центре Москвы — это скандал, который дойдёт до Императрицы.

В этот момент дверца саней распахнулась. Иван Дмитриевич вышел наружу неспешно, по-хозяйски. Он был в гражданском, но его шуба стоила больше, чем весь этот квартал, а взгляд, которым он окинул пристава, мог заморозить кипяток.

Он подошёл молча, достал из кармана сложенный вчетверо лист плотной бумаги с гербовой печатью и сунул его под нос полицейскому.

— Читать умеешь, служивый? — спросил он тихо, но так, что пристав инстинктивно вытянулся во фрунт.

Пристав пробежал глазами по строкам. Я видел, как меняется его лицо. Спесь слетала, как шелуха, уступая место животному страху. Подпись Каменского и печать Тайной канцелярии действовали на чиновников средней руки как осиновый кол на упыря.

— «…полное содействие…», «…право расстрела на месте за саботаж…» — бормотал он, бледнея. — Ваше Превосходительство… я же не знал… порядок же… пожарная безопасность…

Иван Дмитриевич шагнул к нему вплотную.

— Если через час эта улица не будет очищена от зевак, а мои люди не получат доступ к каждой крыше, которая им понадобится, я лично позабочусь о том, чтобы ты до конца дней своих охранял пожарную безопасность на рудниках в Нерчинске. Ты меня понял?

— Так точно… понял… — пристав сглотнул, фуражка на его голове, казалось, съёжилась.

— Тогда пшёл вон с дороги. И обеспечь оцепление. Чтобы ни одна собака под ногами не путалась.

Пристав развернулся к своим будочникам и заорал фальцетом, срывая злость на подчинённых:

— Чего встали, идолы⁈ Разогнать толпу! Очистить проезд! Живо!

Полицейские кинулись на зевак, работая древками алебард и кулаками. Толпа отхлынула, освобождая мостовую.

— Продолжаем, — кивнул мне Иван Дмитриевич и вернулся в сани.

Мы двинулись дальше. Но это была лишь первая стычка.

Каждый квартал давался с боем. Купцы выбегали из лавок, крича, что «чёрная верёвка» отпугнёт покупателей. Домовладельцы грозились спустить собак на солдат, лезущих на крыши. Нам приходилось действовать нагло, грубо, напролом.

— Ломай замок! — командовал я, когда очередной дворник отказывался открывать ворота, чтобы мы могли протянуть кабель через двор. — Потом счёт выставим!

Солдаты сбивали замки, лезли на заборы, топтали чистые сугробы в палисадниках. Главным было — дотянуть.

Толпа не отставала. Она текла за нами по параллельным улицам, гудела, росла. Слухи множились с невероятной скоростью.

— Это жила дьявольская, по ней кровь младенцев качать будут! — крестилась старуха.

Я старался не слушать. Я смотрел только на катушку, которая медленно, но верно худела.

Впереди показалось здание, выделенное нам военными под центральный узел. Крепкий двухэтажный особняк на Знаменке, с толстыми стенами и решётками на окнах. Вокруг него уже стоял караул — солдаты Московского гарнизона, предупреждённые Каменским.

— Приехали, — выдохнул Павел Соболев, шедший рядом с моей лошадью. Он шатался от усталости. — Конец пути, Егор Андреевич.

Мы остановились у парадного входа. Сапёры подтащили конец кабеля — толстый, похожий на мёртвую змею, облепленный снегом.

— В окно! — скомандовал я. — На втором этаже, раму выставить!

Солдаты приставили лестницу. Двое полезли наверх, таща на плече тяжёлый конец. Толпа внизу замерла. В этой сцене было что-то ритуальное. Внесение идола в храм. Или фитиля в пороховой погреб.

Стекло звякнуло, рама с треском подалась внутрь. Чёрный кабель вполз в тёмный проём окна и исчез в недрах здания.

Я спрыгнул с коня, ноги подогнулись. Иван Дмитриевич вышел из саней и подошёл ко мне.