Дорогуша: Рассвет - Скьюз Си Джей - Страница 16

– Шесть лет, – проговорила я. – Это, кажется, деревянная свадьба?

– Я не знаю, – сказала она.

– Деревянная фигурка для сада или еще какое-нибудь садовое украшение?

– Он не любитель украшений. Мне от мамы досталась целая коллекция разных фарфоровых штучек, но выставлять их на видное место мне не разрешается.

– Не разрешается?

– Да ну, это всего лишь кучка балерин с отколотыми пучками. Я в них в детстве играла, как в куколки. Мама покупала мне по одной за каждый сданный экзамен.

Я по-настоящему хороша в нескольких вещах: умею защищать беззащитных, не выходить из роли нормального человека, которого можно пускать в приличное общество, и легко угадываю в людях уязвимость. Я угадываю ее так же безошибочно, как запах дерева карри в саду, полном роз. От Марни уязвимость исходила буквально волнами.

– Ты уверена, что это не Тим заставил тебя бросить танцы?

Она одновременно нахмурилась и рассмеялась.

– Да нет же, это был мой выбор. Но вообще он прав: зарплата там просто отстой. – Она погладила себя по животу. – Я ни о чем не жалею. У меня есть все, о чем только можно мечтать. Прекрасный дом, стабильная работа, и к тому же вот-вот родится здоровый малыш…

Дедушка заставил Медовый коттедж чучелами животных. Ласки, горностаи и крошечные птички, которых он сшибал с деревьев из пневматики. Бабуля их терпеть не могла. Говорила, что у них такой вид, будто они бесконечно страдают от боли. Сама она любила заварочные чайники «Каподимонте», амуров и фарфоровые розочки, но хранила все это завернутым в пузырьковую пленку в коробках, потому что «они только и делают, что бьются».

– По-моему, надо выставить твоих балерин на всеобщее обозрение, – сказала я Марни, собирая ванильную лужицу блином.

– Да ладно, ерунда, – сказала она и снова поковырялась в салате.

Я собиралась спросить, что значит «ерунда», но она пронзила вилкой латук и перескочила на другую тему:

– Так ты и после рождения ребенка планируешь жить с родителями Крейга?

Я не успела рта раскрыть, как ее телефон снова заверещал.

– Аюшки, зай… А, да, конечно, заскочу… хорошо… ага, все еще с Рианнон. О, здорово. Ага, ладно. Спасибо, мой хороший, увидимся. Я тебя люблю… Пока.

У меня брови полезли на лоб от изумления.

– Надо купить картошки. Так на чем мы там остановились?

– На том, что мы с тобой разговаривали, а тип, с которым ты спишь, позвонил тебе два раза, и оба раза – ни о чем.

Она продолжала хрустеть салатом. Мы сидели и молча смотрели, как мамаши сражаются с колясками, их дети скачут туда-сюда, старые друзья встречаются и обнимаются. За соседним столом папа обсуждал с двухлетней дочкой выбор, представленный в меню, как будто учил ее читать. Когда им принесли еду, он нарезал жареную картошку на ее тарелке и показал, как на нее следует дуть. Девочка не захотела есть сама и потребовала, чтобы он ее кормил, поэтому одной рукой он пользовался, чтобы поесть самому, а второй закладывал еду в рот ребенка.

Спустя некоторое время наш разговор возобновился, и нам снова было легко друг с другом: я рассказывала про ЖМОБЕТ и умоляла, чтобы Марни в следующий раз пошла туда со мной и защитила меня от промывания мозгов их насильственной добротой. Я стала рассказывать ей про смешные прозвища, которые всем им придумала…

И тут ее телефон зазвонил снова. Я увидела на экране: звонит Тим. Марни состроила извиняющуюся гримасу.

– Это последний раз, обещаю… Да, милый… ага, думаю, да… О, здорово, молодец… да, по-моему, это классная м…

Я выхватила телефон у нее из руки и нажала на кнопку отбоя.

Марни вспыхнула и вцепилась в телефон.

– Ты что? Зачем?!

– Ну, во-первых, затем, что это невежливо – отвечать на звонки во время разговора…

– У него перерыв на обед! В другое время он мне не сможет позвонить!

– …а во-вторых, твой муж ведет себя как невозможно унылое говнище.

Она перезвонила ему и следующие десять минут без передышки извинялась и на профессиональном уровне сносила его вонь и истерику, пока я доедала торт и допивала чай. Вернувшись за стол, она медленно выдохнула.

– Вроде ничего. Обошлось.

– Слава тебе господи, – сказала я, не переставая жевать. – А то я так волновалась.

– Рианнон, зачем ты это сделала?

– Затем, что ты делишь постель с врагом. И я решила вмешаться.

– Пожалуйста, никогда больше так не делай.

Повисло молчание.

– Эллисон, воспитательница из Прайори-Гарденз, длительное время подвергалась домашнему насилию.

– Я НЕ ПОДВЕРГАЮСЬ ДОМАШНЕМУ НАСИЛИЮ! – закричала Марни.

Несколько человек оглянулось. Она втянула плечи.

– Я и не говорю, что ты подвергаешься.

– Ты просто его не понимаешь. У меня все в порядке.

– А ты объясни мне. Попробуй – вдруг пойму?

Марни нахмурилась.

– Вообще-то это вообще не твое дело.

– Два «вообще».

– Неважно.

– Покажи мне свой телефон.

– Что?

– Покажи мне телефон.

– Нет.

Я снова выхватила трубку у нее из рук, и Марни попыталась отнять ее обратно.

– Рианнон, отдай! Сейчас же верни мой телефон!

– Люди добрые, к беременной пристают! – заорала я, и еще несколько человек оглянулось посмотреть, как я отбиваюсь от приставаний, но во всем кафе не нашлось ни одного человека, которому стало бы по-настоящему интересно. Очень типично. Беременные почти невидимы человеческому глазу.

На заставке у Марни стояло совместное селфи с Тимом. Она улыбалась, а он стоял у нее за спиной и обнимал – как будто пытался задушить. Хмм, по-арийски привлекательный, но, на мой вкус, уж слишком живой. Я заглянула в историю звонков и сообщений и, утвердившись в своих подозрениях, вернула телефон. Щеки у Марни пылали, она подхватила куртку и торопливо ее натягивала.

– Пятьдесят семь звонков. За два дня. И при этом вы с ним живете вместе.

Она на меня даже не взглянула. Перекинула ремешок сумки через плечо и выбралась из-за стола.

– Сто семьдесят шесть сообщений за неделю, – крикнула я ей вдогонку, пока она ковыляла – на максимальной возможной скорости – прочь из кафе.

Она резко обернулась.

– И что? Он обо мне заботится. Я тебе говорила!

Мы зашли на эскалатор.

– То, что вы женаты, еще не означает, что ты ему принадлежишь. Такое только в песнях дурацких панк-рокеров бывает!

– Он не твой дедушка, понятно? И не тот тип из Прайори-Гарденз. Он служил и любит, чтобы все было как следует, – и немного за меня волнуется, вот и все. Я его понимаю. Понимаю, почему он такой, и мне с ним нормально. Я его люблю. Все, разговор окончен.

– Нет, не окончен. Это он заставил тебя уйти из балета?

Она не ответила.

– Он тебя бьет?

Я пыталась придумать что-нибудь поддерживающее, что говорят женщинам в подобных ситуациях, но ничего не приходило в голову. Передо мной были лишь ее глаза – сухие, потому что она не позволяла им наполниться слезами, и я не видела иного способа помочь ей, кроме как отправиться прямиком на пластмассовую фабрику и анально изнасиловать каким-нибудь острым предметом это мерзкое чмо, больше всего напоминающее лоток для кошачьего туалета.

Марни зашагала вниз по эскалатору.

– Эй, а мне что теперь – на автобусе домой ехать? – крикнула я ей вслед.

Она дождалась меня внизу. Я спустилась и молча встала с ней рядом.

– Он меня не бьет. Честное слово. Я нужна ему. Но я больше не хочу об этом говорить, хорошо? Я тебя очень прошу, пожалуйста. – Она понизила голос до шепота. – Просто побудь сегодня моей подругой.

Почему-то слово «подруга» на меня подействовало. Я не хотела, чтобы она уходила, и не хотела, чтобы она злилась. Я хотела и дальше быть ее подругой.

– Давай куда-нибудь сходим, хочешь? Например, в музей?

– Почему в музей?

– Когда я была маленькой, мы с другом всегда ходили в музей. Давай, а?

Она взглянула на телефон, и я опомнилась:

– А, извини. Во сколько Геббельс велит возвращаться в Шталаг?