Запретные игры (СИ) - Вашингтон Виктория "Washincton" - Страница 23

В голове крутится только одна мысль - что будет дальше?

Наконец замечаю его приближающуюся фигуру, и оказываюсь в его поле зрения. Весь туман сомнений и тревог рассеивается, и на его лице я вижу яркую улыбку, которая отражается и в моих глазах.

Испытываю неловкость, будто бы то касание губ все очень сильно изменило между нами. И странный трепет в груди.

— Привет, — произношу едва слышно. — Еще раз.

— Готова? — вопросительно приподнимает бровь.

— Да, — киваю головой, пытаясь скрыть непонятное смущение.

— Тогда пойдем.

По дороге говорим о всякой ерунде. Я по-прежнему не могу найти себе места.

Только оказавшись в спортивном зале немного успокаиваюсь. Здесь чувствую себя свободной и сильной, включая режим учителя.

Мы начинаем репетицию, и каждое движение, каждый шаг согласован и гармоничен.

Его касания вызывают трепет и дрожь во всем теле. От этого мне даже немного сложно сосредоточиться.

Музыка звучит, будто специально для нас, создавая атмосферу волшебства. Я полностью погружаюсь в этот танец, не замечая ничего вокруг.

Когда музыка затихает, мы останавливаемся. Я возвращаюсь в реальность, но сердце продолжает биться в груди в бешеном ритме.

— Ты лгун и обманщик, — смело заявляю с пораженной улыбкой на губах.

— В смысле? — он хмурит брови.

— Ты умеешь танцевать вальс, — подлавливаю его. — Специально соврал мне.

— Ничего подобного, — отнекивается Немиров. — Просто твой профессионализм передается воздушно-капельным путем.

— Да конечно, — закатываю глаза.

— Ладно, — махнув рукой, соглашается. — Я занимался танцами все детство.

Это чувствуется. Не могут люди, которые никогда этим не занимались, двигаться так, как Давид.

Не хочется признавать, но здесь он даже мне фору дать может, если захочет.

— Ничего себе, — удивлённо приподнимаю брови. — Получается, репетиции нам не нужны, — сухо констатирую факт.

От этого становится грустно.

— Нет, — отрицательно качает головой.

— Что «нет»?— уточняю я.

— Репетиции будут, — уверенно заявляет он. — Я давно не занимался. Нужна практика.

Он снова врет. Ему она точно не нужна. Немиров двигается прекрасно.

Но я не спорю, лишь согласно киваю головой, чувствую ликование.

— Почему ты переехал сюда? — спрашиваю, когда Давид провожает меня домой.

— Мама развелась с отцом, а в этом городе осталась квартира моей бабушки, — отстраненно отвечает он. — Пришлось переезжать.

— А отец? Ты общаешься с ним?

— Нет, — Давид отрицательно качает головой. — Они развелись из-за его измены.

Зря. Очень зря я начала этот разговор.

Видимо, Немиров слишком принципиальный в этом плане, раз полностью оборвал общение с родным отцом.

— Твоя мама нормально справилась с этим? — решаюсь задать еще один вопрос, чтобы прервать гнетущую тишину.

Взгляды Давида становятся задумчивыми, словно он проводит в памяти мельком все детство и семейные события. Я понимаю, что его разговор о родителях несколько странен для нас, только начавших знакомство. Но что-то в его глазах говорит мне, что ему не просто делится информацией. Я решаю не заглушать тишину и ждать, пока он расскажет сам.

После минутного молчания, он внезапно вздыхает и продолжает разговор:

— Сложно. У нее была затяжная депрессия. Как только она справилась с ней, то выяснилось, что есть серьезные проблемы со здоровьем. На фоне этого почти сразу мама снова ушла в себя.

Я слушаю его молча, чувствуя глубокую боль в его голосе и неприкрытую злость. Он пытается это скрыть, но напрасно.

Тем временем, мы уже доходим к моему подъезду.

Хочу спросить, что именно случилось, но внезапно раздается звонок моего телефона.

Кидаю взгляд на дисплей и замечаю, что звонит отец.

Ой, не к добру это.

Мне не удается скрыть испуганный взгляд, который наверняка подмечает Давид.

— Все хорошо? — тут же беспокоится он.

— Да, — слишком резко киваю головой. — Прости, но мне срочно нужно идти.

— Конечно. Спасибо за вечер, Дарина, — Давид благодарит меня за компанию и внимание,но его взгляд все еще остается задумчивым.

— Это тебе спасибо, — бегло улыбаюсь.

Хочу поддаться порыву и поцеловать его в щеку. Но не делаю этого. Меня слишком сильно пугает то, что отец может сейчас смотреть в окно и увидеть это.

Поэтому просто забегаю в подъезд, оставив ощутимую недосказанность и тяжесть в груди.

33

Внезапно ощущение тяжести и недосказанности становится еще сильнее, когда я поднимаюсь по лестнице и вспоминаю про отца. Я не могу ни объяснить, ни понять, почему он вдруг решил позвонить мне. Я предупредила его, что буду готовиться к конкурсу. Поэтому внезапный телефонный звонок стал событием, способным потрясти меня до глубины души.

Переживая это неожиданное волнение, я выхожу на свой этаж и сразу же понимаю, что что-то не так. Ощущаю это вместе с тем, что внезапно улавливаю доносящийся с улицы пронзительный звук сирены. Сердце замирает, и я мгновенно перестаю слышать все вокруг. Во мне пробуждается неведомая и непреодолимая тревога. Но прежде чем я успеваю сделать хоть что-то, дверь резко распахивается, и передо мной возникает отец.

В ее глазах я вижу истерическую панику. Он вцепляется в меня, отчаянно пытаясь сказать что-то, но слова не выходят из его рта. Он дрожит, а руки стиснуты в кулаки. Я едва понимаю, где мы находимся и что происходит. Пульсирующая адреналином боль пронзает мою голову, а душа окутывает ощущение полной пустоты и отчаяния.

Внезапно меня оседлает первобытный инстинкт защиты. Я сильно обнимаю отца и пытаюсь успокоить, но даже не знаю, как это сделать. У меня в голове кружатся быстрые мысли о том, что могло произойти, и о том, как я буду справляться с этим.

Ромка.

Мысль о брате ошпаривает так, что я резко отталкиваю отца и вбегаю в квартиру.

Он лежит на диване в гостиной с ссадинами и кровоподтеками на лице. Без сознания.

— Ром, — окликаю его, скованная страхом и боясь прикоснуться. — Ромочка.

Все-таки порываюсь подойти.

— Не трогай его, — строгий голос отца останавливает меня. — Врачи сейчас уже будут.

— Что…что произошло? — паника отчетливо начинает бить по всем нервным окончаниям.

Голос дрожит, а меня пробирает озноб.

— Я не знаю, — безжизненным голосом произносит отец. — Он зашел в квартиру минут десять назад. Побитый и в полу бреду. Сказал, что прямо возле дома его сбила машина. Сразу же уехала, а он, видимо, на адреналине и испуге, добежал до квартиры. Почти сразу сознание потерял.

Земля уходит из под ног и я буквально падаю на пол, обнимая себя за колени.

— Как…— всхлипываю я.

Десять минут назад? Это прямо перед тем, как мы с Давидом подошли к подъезду?

Почему мы не сделали это минутой раньше? Почему?

— Это все из-за тебя Дарина, — злостно выплевывает отец. — Ты должна следить за ним, а не шляться в такое время.

Мне плевать на его слова сейчас. Абсолютно. Пусть говорит, что хочет.

Лишь бы врачи скорее поднялись в квартиру и сказали, что все будет хорошо.

Иначе, моя жизнь потеряет какой-либо смысл.

Я с трудом поднимаюсь с пола, пытаясь справиться с волной отчаяния, наполняющей каждую клеточку моего тела. Отец продолжает говорить, но его слова до меня не доходят. Мои мысли запутались в суматохе страха и непонимания. Я бросаю ему недоумевающий взгляд, желая услышать что-то успокаивающее, чего-то, что вернет мне частицу надежды.

Врачи наконец приходят в квартиру, и я с облегчением прекращаю слушать отцовские упреки. Они берут Рому на носилки и выносят из комнаты. Мой страх и тревога сменяются опять пустотой внутри, медленно разъедающей меня. Отец едет с с ними в больницу, приказывая мне оставаться дома.

Я остаюсь одна, ожидая новостей о своем брате.

Время тянется медленно, каждая секунда кажется вечностью. Я не могу остановить волну вины, захлестывающую меня все сильнее. Почему я не смогла оказаться у подъезда раньше? Почему не осталась сегодня дома? Вопросы множатся в моей голове, а ответов нет.