Незаконченная жизнь. Сокол (СИ) - Костадинова Весела - Страница 78

Тяжелый удар обрушился на ее голову. Перед глазами сначала засветило белое марево, боль пронзила основание черепа, растеклась горячей волной по позвоночнику, а после — пришла полная тьма.

Сознание вернулось рывком. Болью во всем теле — особенно в голове. Холодом, пронзившим ее насквозь. Непониманием, почему она не может произнести ни единого слова — только тихий стон.

Её тащили — грубо, безжалостно, за волосы: пальцы чужой руки впились в корни, тянули назад, голова запрокинулась, снег хрустел под спиной, царапал кожу через ткань. Мир плыл в темноте осеннего вечера — или уже ночи? — смутные очертания могил мелькали по бокам: кресты, памятники, вазы с засохшими цветами, всё в белом снегу, как призраки. Яркие пятна далёких фонарей на аллее — жёлтые, размытые, как в тумане, — то приближались, то удалялись, пока её волокли по тропинке, подальше от главной дороги, вглубь кладбища, где тише, где никого нет.

Вдали послышался гудок поезда — они свернули с тропинки в самую тихую и глухую часть, надежно укрытую от глаз людей лесом и темнотой. Лия попыталась дернуться, застонать, но липкая лента на губах надежно скрыла все ее звуки. А нога, больная нога, тащилась по мерзлой земле в неестественном положении. Любая попытка пошевелиться простреливала острой болью. Лия чувствовала каждую яму на дороге, каждую рытвину — до слез боли перед глазами.

В темноте леса и далёких огоньках железной дороги — красных, мигающих, — она даже не видела того, кто тащил её: только силуэт, тяжёлое дыхание, грубые руки в перчатках. И только когда он швырнул её на одну из могил — резко, без церемоний, спиной на холодный камень, — крошечный язычок огня из зажигалки осветил знакомое угрюмое лицо: чёрная борода, чёрные глаза, глубокий след от ожога по всему лбу — рваный, красный, свежий, осунувшиеся черты лица, дешёвая одежда — куртка, свитер, всё простое, но в глазах — ненависть.

Ужас, первородный и отчаянный, затопил Алию изнутри — Адама она узнала моментально.

Он неторопливо закурил, затянулся и присел перед ней на корточки.

— Узнала, да?

Лия тяжело дышала, не в силах пошевелиться. Холод и страх намертво сковали все тело.

— Ну вот и все, — сказал он. — так и знал, что рано или поздно ты сюда притащишься…. Осталось последнее дело….

И женщина вдруг чётко осознала — он прав. Помощи ждать неоткуда. Вечер, почти ночь, кладбище поздней осенью — ни души, ни машин, ни случайных прохожих. Даже если кто-то пройдёт по главной аллее — не услышит, не увидит. Адам спокойно достал из кармана тонкий нож — длинный, острый, сверкнувший в тусклом свете далёких огней, как улыбка смерти.

Резко, не церемонясь, схватил Лию за волосы — боль пронзила голову, она выгнулась — и поставил спиной к себе, открывая беззащитную тонкую шею. Лезвие коснулось кожи — холодное, лёгкое, но она почувствовала, как по спине побежали мурашки.

— Ты опозорила род и уничтожила его, — тихо сказал он ей в ухо, дыхание его обжигало кожу. — Ты заслуживаешь смерти, чтобы смыть наш позор. Честь требует крови.

Лия закрыла глаза, ожидая боли, но слышала только молитву на арабском.

А потом вдруг глухой щелчок, быстрый и точный. Державшая ее рука дернулась, больно задев шею, по которой побежала тонкая струйка крови, а после обмякла и разжалась.

Она захрипела, забилась и обернулась, с ужасом глядя на распростертое тело, бьющееся в предсмертных конвульсиях.

— Не пиздеть надо, а убивать, если решил, — раздался рядом знакомый голос, из тени деревьев вышли три фигуры.

— Не… — прохрипел Адам, кровь пузырилась на губах, рука его тянулась к шее, где была аккуратная дыра. — уби…. Нужен….

— Нет, — холодно ответил Вадим, подходя ближе, не отрывая взгляда от умирающего. — Не нужен.

И нажал на курок второй раз — спокойно, точно, навсегда закрывая этот вопрос. Голова Адама дёрнулась — раз, и замерла. В голове появилось ровное, аккуратное отверстие — кровь потекла тонкой струйкой по снегу.

Лия дёрнулась — от выстрела, от всего — тело её тряслось, слёзы хлынули снова.

— Артем, приберись тут, — велел Громов второй фигуре, убирая оружие в кобуру — спокойно, как будто это была рутина. И присел перед Лией как за минуту до этого Адам.

— Что, — вздохнул он тяжело, глядя на неё сверху вниз, на её бледное лицо, на кровь на шее, на слёзы, что катились по щекам, — опять, да?

Горячие пальцы его — грубые, но осторожные — с силой содрали пластырь с её губ: кожа вспыхнула болью, но воздух наконец ворвался в лёгкие — резко, прерывисто.

— О боже… — Лия задыхалась, кашляя, слёзы лились безудержно, голос её был хриплым, еле слышным от ленты и страха. — Боже мой… он… жив… Жив…

— Был, — спокойно поправил Вадим, не отводя глаз, наблюдая, как Волков и его водитель — молчаливые, профессиональные — быстро разворачивают чёрный полиэтилен, оборачивают тело Адама, убирая следы: кровь в снегу засыпают свежим, оружие прячут. — О чём я тебя предупреждал.

— Ты сказал, что он… он сгорел, — задыхалась Лия в слезах, пытаясь сесть, но руки за спиной — стянутые строительной стяжкой — не давали, запястья жгло от пластика, впивающегося в кожу.

— Я сказал, что опознание трупов еще ведется. И просил тебя не ездить без охраны, Алия! — он не спешил освобождать ей руки. — Но как всегда, ты никого не слушаешь кроме себя, — зло прошипел Громов.

Лия не ответила, тяжело дыша, задыхаясь от пережитого ужаса.

— Как… как ты понял, где я?

Громов фыркнул.

— Ты ж гордая. Мой подарок даже в руки не взяла… новый телефон, — пояснил на недоуменный взгляд, — так и оставила в комнате. А на старом я тебе давно программу слежения установил. Еще когда он мне только в руки попал.

— За… зачем? — прошептала Лия.

— На случай, если ты сбежать из-под моего крыла решишь, — пожал плечами Громов и сел на поваленное дерево. — Артем…. я там свежую могилку видел…

— Да, — согласился Волков, — туда и положим. Какая разница, один там труп или два будет.

— Вадим… — прошептала Лия, — помоги мне… руки….

Громов не пошевелился на своем месте, наблюдая, как уносят труп Адама.

— Вадим… — снова позвала Лия, — руки…

— А зачем? — вдруг спросил он, поворачиваясь к ней.

— Что, зачем? — она шмыгнула носом.

— Зачем тебе руки освобождать, Алия? — приподнял Громов бровь. Холодно и равнодушно.

Лия замерла, не поверив своим ушам.

— Громов… ты в своем уме? — от холода ее начинало трясти.

— Я в своем, Лия. А ты? Я просил тебя не уезжать? Просил. А ты что сделала? Забила на мои слова, на мое предупреждение, на мою просьбу.

— Громов! Ты сейчас отношения выяснить решил? — она дернулась всем телом, — Здесь?

— Почему нет? — ответил он тихо, спрыгнув с дерева и снова присев на корточки перед ней — близко, глаза в глаза. — Хорошее место. Как раз для тебя. И могила Андрея недалеко — можешь поговорить с ним, если хочешь. Он-то тебя всегда понимал лучше.

— Вадим… — она старалась успокоиться, но получалось не очень, — прошу… мне холодно….

— Знаю. Не май месяц. Только сама подумай: я сейчас перережу тебе стяжки, возьму тебя на руки и донесу до машины — у тебя, похоже, нога сломана. А дальше что? Через месяц ты опять сбежишь и снова найдешь неприятности, снова подставишь свою шею под топор? И снова, Лия, и снова, и снова.

— Вадим…

— Заткнись и слушай, иначе я снова тебе рот заклею! И снова, Лия все, кто тебя любит будут ночей не спать, снова ждать, надеяться, что у тебя хоть остатки совести проснутся и ты позвонишь…. Снова ложные надежды, боль, страх. Снова твоя мама будет плакать, у Всеволода начнутся проблемы с сердцем. Я никогда, слышишь, Лия, никогда больше не подпущу тебя к моим девочкам — пусть они лучше тебя сейчас потеряют, чем несколько раз. А сам я буду сильнее и сильнее уходить в работу, чтобы хоть как-то забыть тебя, гребанная эгоистка. Не думать, умрешь ты или выживешь!

— Громов… — Лия не могла поверить, что все это происходит с ней, дернулась, стараясь освободиться и застонала — стяжки впились в кожу сильнее.