Незаконченная жизнь. Сокол (СИ) - Костадинова Весела - Страница 62

Вадим молчал. Пальцы его всё гладили шрамы — медленно, бережно, как будто мог стереть их со временем.

— Я видела те немногие фотографии Алисы, что есть, — продолжила Лия, — с матерью, в университете, на выставках, на биатлоне…. Вадим, нет ни одной, где она с покрытой головой, в платке. Ни единой. Да, она всегда была одета скромно, да, судя по вашему дому, в детстве она жила в типичной восточной семье, но она сбросила с себя платок. Ты сам говоришь, что жили они не богато — скорее всего мать перебивалась временными заработками, боясь устроится на работу официально. Не думаешь ли ты, что не Юсупов перевез ее в Германию, а они сбежали туда от него? Обе. Мать и дочка сбежали от ужасов войны и от ужасов жизни с религиозным фанатиком. Может быть тогда, в 1995, затерявшись при штурме, они не вернулись к Юсупову, а бежали от него?

Громов молчал, продолжая только гладить ее руки. Теперь движения стали другими, медленными, растирающими, согревающими.

— Она никогда не говорила об отце… О маме — да. Любила ее сильно. Говорила, что мама — очень добрая была женщина, что она с трудом перенесла ее смерть. Но об отце…. Никогда. Только сказала, что не помнит его и все. Лия, я ведь даже… не проверял ее. Хотя, наверное, должен был….

— Мало кто, Вадим, — вздохнула Лия, — хочет вспоминать это. Здесь я Алису хорошо понимаю. Хочется забыть этот кошмар, который приходит к тебе ночами. Хочется начать все с начала. Жить. Любить. Там, в Германии, возможно впервые в жизни она обрела себя, как и моя сестра. Научилась ценить себя. Научилась быть независимой и не жить по чужой указке. Встретила тебя. Полюбила. Вадим, представляешь ты себе, какой смелостью нужно обладать, чтобы ради любимого человека вернуться в страну, с которой связаны только ужас и мрак? Разве она за эти 11 лет вашей жизни хоть раз давала повод усомниться в себе? Она была плохой матерью? Нет. Я видела, как Маргаритка работает в мастерской — Алиса учила ее, помогала ей, наставляла и помогала таланту дочери. Вадим, Марго — талантлива, как и ее мама. Не смей закрывать перед ней эти двери. Никогда не смей. Ади унаследовала ее красоту и твой язвительный характер — огонь, а не ребенок. И эти дни они снова чувствуют, что ты их оставил. Ни Алиса не в ответе за своих родителей, ни тем более, твои девочки. Они только-только начали открываться тебе, не запортачь это, Вадим. Прошу тебя!

Он только кивнул, угрюмо молча.

Алия встала с кресла. Хотела забрать свои руки, но Вадим удержал, вставая вместе с ней.

— Останься…. — они оба даже не были уверенны, что услышали его просьбу. Очень тихую.

Лия замерла.

Громов осторожно поцеловал ее пальцы, каждый едва заметный шрам, не страстно — желая залечить, убрать. А затем притянул ее к себе, заглянул в глаза.

— Прости меня, Лия. Прости за все, что сделал с тобой. Прости за то, что ворвался к тебе тогда, как свинья и урод. По сути — я ведь действительно урод, отклонение в природе. Но я правду тогда сказал — схожу с ума из-за тебя, непостижимая женщина. Ты меня раздражаешь, доводишь до бешенства, удивляешь…. И сводишь с ума, Лия….

Он осторожно коснулся губами ее губ, так, чтобы остановиться по малейшему ее движению. Лия не останавливала. Знала, что это нужно им обоим — сбросить пар, разрядиться, успокоиться. Они упали на постель — не резко, а плавно, он подхватил её на руки, уложил под себя, но не наваливаясь всем весом. Опирался на локти, глядя сверху — глаза в глаза, дыхание в дыхание. Футболка её задралась, его рубашка расстегнулась — пуговицы разлетелись сами собой, когда она потянула ткань.

Губы его нашли её шею — целовали медленно, от мочки уха вниз, к ключице, оставляя горячие следы. Лия выгнулась навстречу, пальцы её скользнули по его спине, по мышцам, напряжённым от сдерживаемого желания. Он стонал тихо — в её кожу, когда она царапала ногтями, когда прижималась бедрами к его.

Одежда исчезла быстро — не рвали, но снимали жадно, как будто она жгла. Кожа к коже. Его ладони — большие, тёплые, знающие — гладили её грудь, бока, бедра. Пальцы нашли самые чувствительные места — медленно, точно, как хирург, но с такой нежностью, что Лия задохнулась от удовольствия. Она отвечала — руками, губами, всем телом: целовала его грудь, шею, плечи.

Когда он вошёл в неё — медленно, осторожно, глядя в глаза — оба замерли на миг. Дыхание сбилось. Мир сузился до них двоих: до жара, до ритма, до тихих стонов, которые уже не сдерживали. Он двигался — глубоко, уверенно, но не торопясь, запоминая каждую секунду. Она подхватывала его ритм, двигалась с ним в одном дыхании.

Она закричала, вцепившись в его плечо, закусив тонкую, чуть солоноватую кожу, чтобы не перебудить весь дом. Он прижал её крепче, шепча что-то бессвязное, нежное. А потом сам — с её именем на губах, уткнувшись в её шею, дрожа.

Не отпуская, не давая пошевелиться, переплетаясь с ней всем телом.

Лия устало закрыла глаза, вдыхая запах Вадима, его тепло, его силу и желание. Двигаться не хотелось.

46

Проснулась глубокой ночью, в тишине, нарушаемой дыханием мужчины, спящего рядом. Несколько раз моргнула, стараясь сообразить, где она, а после тихо вздохнула — отключилась сразу после секса, что случалось с ней не часто. Судя по всему, Вадим всё-таки сходил в душ — его светлые волосы были слегка влажными, прядь прилипла ко лбу. Он спал крепко, на боку, прижимая её к себе одной рукой — тяжело, собственнически, даже во сне. Красивое лицо было расслабленным, спокойным, разгладились под глазами синяки, выровнялись морщинки. Когда она пошевелилась, он обнял сильнее, что-то промычал и во сне коснулся губами ее шеи.

Лие потребовалось время, чтобы освободиться из его рук. Осторожно собрала одежду, и стараясь не шуметь, выскользнула из комнаты, плотно прикрыв за собой двери.

Стоя в душе она прикрыла глаза. С одной стороны, тело было довольным — расслабленным, сытым, как после хорошего ужина. Мышцы ныли приятно, кожа помнила его прикосновения — каждое, от нежных до требовательных. Она улыбнулась уголком рта — невольно, вспомнив, как он шептал её имя в кульминации.

Но сама Лия чувствовала опустошение — привычное, знакомое, как старый шрам. Оно всегда приходило после — когда страсть уходила, оставляя пустоту. И немного тревоги — острой, колющей в груди. Она давала себе отчёт в том, что привязалась к этой семье значительно сильнее, чем планировала, чем хотела. Намного сильнее.

Она и раньше проходила со многими своими подопечными сложные моменты, опасные моменты, порой проходя по самой грани опасности. Сидела с пятью девочками от 14 до 18 в подвале дома в ЦАР, когда их искали местные, чтобы забрать девочек, предназначенных для замужества. Каждую ночь слышали шаги, голоса, иногда выстрелы вдалеке — в той стране война никогда не кончалась полностью. Лия шептала девочкам на смеси французского, английского и ломаного санго: «Тихо, тихо, мы уедем, всё будет хорошо». Сама не верила, но говорила — потому что иначе нельзя. Посеревшая Лея, лишенная своей обычной красоты и уверенности, держала в руках старый спутниковый телефон, ждала сигнала от правозащитников на границе.

Потом тряска в старом грузовике, где они вздрагивали от каждого громкого звука, бег по выжженной земле до границы, с риском в любой момент получить пулю в спину. Лея бежала впереди, Лия — прикрывала тылы, вместе с напарником — Джамалом.

Они нарушили все возможные правила и законы: поддельные документы, взятки, незаконный вывоз несовершеннолетних через границу. Не могли иначе. Не имели права оставить их там — на верную судьбу жён стариков, матерей в пятнадцать, рабынь в собственном доме.

Передали девочек международной группе правозащитников уже на камерунской стороне — тем, кто мог дать им новые имена, образование, будущее. Лия обняла каждую на прощание — крепко, до хруста. Одна из них, старшая, шестнадцатилетняя Амината, шепнула ей на ухо: «Спасибо, сестра. Ты спасла нас».

Тогда с Леей они напились вместе в одном из номеров старого потрёпанного отеля на окраине Яунды — стены облупленные, вентилятор на потолке скрипел, как старая телега, а за окном стояла такая жара, что воздух казался густым сиропом. Бутылка дешёвого виски из дьюти-фри стояла между ними на столе, полупустая, рядом — два мятых пластиковых стаканчика. Они хохотали до слёз над тем, как Лея на блокпосту разрыдалась перед солдатом, а Лия в это время под мешками с рисом держала за руки двух перепуганных девчонок.