Незаконченная жизнь. Сокол (СИ) - Костадинова Весела - Страница 51

— Я ее ненавижу, Лия… Я так ее ненавижу…. Она врала нам… она говорила — мы ее львята, ее кровь, Лия. Что мы едем к маме, к моей маме… Она врала, а мы верили. Ади и сейчас верит… Она не говорит. А я вижу. Лия, — девочка снова уткнулась в грудь женщины, — почему так? Почему мы?

Лия не отвечала. Она лишь прижимала Марго к себе, медленно раскачиваясь из стороны в сторону, как раскачивают маленьких детей, когда слов уже недостаточно или они попросту бессильны. Как можно объяснить десятилетнему, умному, тонко чувствующему ребёнку, что зло в этом мире не случайность и не ошибка, а осознанный выбор взрослых людей; что мразей — иначе она не могла их назвать — слишком много, и они умеют прятаться за словами, ритуалами, якобы высокой идеей и ложной «чистотой»? Как уберечь детей от их влияния, от их липких, цепких щупалец, раскинувшихся по всему миру — от дворов и школ до лагерей, войн и «правильных» проповедей?

Ответов на это не было. Ни у неё, ни у кого-либо ещё.

Она просто обнимала кроху, стараясь передать ей часть себя — часть своей силы, своего упрямства жить и не сломаться. Того странного внутреннего стержня, который когда-то помог ей выстоять там, в мире Ахматов и Ильшат, в мире Аль-Холя, Идлиба, Судана — в пространстве, где радикальный ислам перестаёт быть верой и становится оправданием насилия, инструментом подавления, лицензией на расчеловечивание.

Там, где девочек учат бояться собственного тела раньше, чем понимать его; где «чистота» достигается через кровь и боль; где варварство, прикрытое цитатами и обрядами, берёт верх над интеллектом, волей и разумом. Там, где зло рационально, системно и потому особенно опасно — потому что оно воспроизводит само себя, ломая детей и превращая их страх в удобную валюту.

Рядом, обняв их обеих, сидел Громов. Он закрыл дочь с другой стороны, словно телом пытался отгородить её от всего мира сразу, согревал, прижимал к себе, молча уткнувшись лицом в шею Лии. Его руки были напряжены, но осторожны, будто он боялся причинить боль даже прикосновением.

Шея была мокрой и соленой.

* (араб.) Гость — рай для обитателей дома

** (араб.) Мать — неудачница в воспитании детей

38

Они лежали рядом, лицом к лицу. Женщина и девочка. Обе светловолосые, обе кареглазые. Связанные одной болью, одной историей, одним ужасом. Их руки переплетались, обе дрожали. Обе прижимались друг ко другу лбами.

— Мне холодно, Лия, — прошептала Маргарита, кутаясь в плед. Переодетая от мокрой одежды, согретая горячим душем, уложенная заботливыми руками в кровать.

— Да, — согласилась женщина, лежавшая рядом. — У тебя поднимается температура, Маргаритка. И это нормально.

— Я заболела?

— Ты выздоравливаешь. Твое тело больше не может вынести того, что ты несла в себе. И теперь дало сбой. Но это пройдет. Дай себе отдых, Маргаритка.

— Я ударила Ади…. Я так сильно ее ударила… я не хотела, Лия, я только пыталась ей сказать, что это все — плохо.

— Да, — снова кивнула Лия. — Не бойся. Папа сейчас с ней. Он ее успокоит. Он ей все объяснит.

— Я люблю ее…. Но не смогла защитить. Лия, я так хотела к маме, я так…. — она всхлипнула, — скучала по ней. Я помню ее запах. Как она заплетала мне косы. И как мы с ней играли там, в мастерской. И как она случайно намотала глину на волосы… и как мы кидались глиной…. И как папа приходил к нам с горячим чаем. Нам было так хорошо вместе. Они смеялись, он обнимал нас обеих. А потом она пропала. И папы не было — он работал. Осталась только Мими. И я… она меня понимала. Она со мной говорила. Она была мне самой близкой. Она говорила, что мама не ушла, что она — в раю. Что я — ее львенок и буду с ней. И что она для нас — самая родная теперь. Я верила. Даже в той квартире — верила ей. А потом эта кровь…. Я так была напугана….

Лия молча слушала, гладя девочку по голове.

— Когда папа нас нашел, Ади все время повторяла слова Мими. И я почти возненавидела ее. За то, что она верит.

Из глаза девочки скатилась слеза по щеке.

— У меня тоже есть сестра, — прервала их молчание Алия. — Она тоже младше меня, и я тоже ее ненавидела. Не понимала. Не хотела понимать, — она погладила пушистую щечку. — А сейчас она — моя лучшая подруга. Ближе нее только мама.

— Она тебя простила?

— Да.

— А ты ее?

— Да. Так будет и у вас с Ади. Она еще совсем кроха, она мало что понимает. И спала все время. Пройдут месяцы, Маргаритка, и она забудет ложь Мими. Она все поймет, а ты, как старшая и мудрая, все ей расскажешь. Объяснишь. Предупредишь. Поможешь.

Маргарита закрыла глаза, ее дыхание выравнивалось — девочка засыпала. Усталость давала о себе знать. И все же, одной рукой она по-прежнему крепко обнимала руку женщины. Не отпускала ни на секунду.

Лие хотелось завыть. Но она только гладила снова и снова шелковистые, гладкие волосы, сама не замечая, как погружается в тяжелую дрему. Голова стала тяжелой, а мысли путались, снова и снова возвращаясь в прошлое. В то прошлое, которое она старалась забыть. Которое настигло ее там, где она меньше всего этого ждала.

Когда открыла глаза, поняла, что в комнате, куда сквозь шторы просачивался редкий свет хмурого дня, что-то изменилось. Повернула голову и увидела Громова, который не шевелясь сидел в кресле, напротив кровати, спрятав лицо в руки. Он не смотрел на них, не будил, терпеливо ожидая, пока Лия проснется сама. И она в который раз удивилась терпению и выдержке.

— Вадим…

Он тут же поднял голову. Лицо его за утро постарело лет на десять. Под синими глазами залегли глубокие, тяжелые не тени — синяки, лоб прорезали морщины, кожа приобрела нездоровый, серый оттенок. На правой руке костяшки были сбиты в кровь — на коже запеклись глубокие ранки.

Женщина осторожно, чтобы не побеспокоить доверившуюся ей девочку, освободила руку. Маргаритка что-то простонала во сне — Лия погладила ее по голове. Громов подошел к ним и тоже погладил дочь по нежной щечке. И ни слова не говоря, подал руку, помогая женщине встать.

Нога ныла — сказались и ее быстрый бег, и долгое сидение на холоде мастерской.

— Как Ади? — шепотом спросила Лия.

— Спит. Уснула у меня на руках — потом уложил, — Вадим придержал ее за талию, не давая покачнуться. И заглянул в глаза, не отпуская, не отстраняясь. Пытаясь найти в ее лице ответы на свои вопросы. На несколько секунд Лии показалось, что он сейчас опустит голову и поцелует ее. Он хотел этого — видела по глазам. И она сама этого хотела. Не потому что чувствовала привязанность или что-то более сильное, а потому что тогда бы внутри стало едва заметно теплее. Может быть тогда холод, лед в ее груди чуть бы ослаб, разжал свои когти.

Но Вадим свое обещание держал. Убедившись, что она стоит твердо — отпустил. И предложил кивком головы выйти из детской.

Лия последовала за ним, в кабинет. Туда, где никто не сможет прервать разговор, камнем повисший между ними.

В кабинете долго молчали, глядя на чашки с кофе, которые занесла молчаливая, осунувшаяся Галя. От чашек поднимался едва заметный пар, Лия держала на своей холодные руки, пытаясь согреться, пытаясь унять дрожь. Но не смотря ни на кофе, ни на плед, который набросил на нее Громов — согреться не могла.

— Где Диана? — голос был хриплым и уставшим.

Вадим пожал плечами, с трудом вспоминая, о ком говорит сейчас Лия.

— Отправил домой с водителем, — ответил тоже хрипло. — Она уехала в твоих вещах…. Я компенсирую…

— Забудь, — махнула рукой Лия. — Поверь, я переживу.

— Знаю, — он посмотрел в тусклое окно. День был в самом разгаре, а у обоих на душе была тьма. — Я знаю о тебе почти все, Лия. Как странно: о тебе знаю, а о своей семье не знаю ничего…. Мария… даже она знала о моих девочках больше, чем я…

— О… — протянула Алия, — поверь, знакомо. Очень знакомо…

Громов посмотрел на нее, и впервые отпил кофе.