Кондитер Ивана Грозного 3 (СИ) - Смолин Павел - Страница 36

Поразительно — всего один человек в моем лице и парочка новинок: греческий огонь да шары воздушные, так сильно повлияли на мир. Туркам теперь очень долго придется оправляться от «черной полосы», и им будет не до войны с Русью за новые ее территории. Насчет Крыма Государь крепко думает — лет пять, а то и десять, Оттоманщина будет не в силах вернуть его под свой контроль, а европейские соседи с настолько мощной русской армией воевать не хотят от слова «совсем». Шутка ли — меньше чем за год аки асфальтовый каток прошлись по двум государствам (ну и что, что степного типа? Степняки не только Руси проблемы причиняли, и даже совсем западные монархи знают, что сил у Орд было много), а потом, уничтожив турецкий флот и разбив армию Сулеймана, доплыли аж до Царьграда, взяв колоссальную добычу, которая сильно поможет Руси пережить начинающиеся с этого, 1557 года, неурожайные годы. Да и в целом награбленное (честно награбленное, по праву сильного, через военные действия) позволит Руси выйти на новый уровень развития. Когда казна ломится от серебра и золота, сделать это легко.

Глубоко вздохнув, я забрался на крылечко, дежурный дружинник открыл дверь, и я с тяжелым сердцем вошел в сени, затем — в гостиную. Тепло у нас здесь, «голландки» трудятся на совесть, и их во всех моих жилищах строят в первую очередь. Дверь слева заставила меня перекреститься и прочитать тихую молитву за здравие. Доктор, даром что немец, вторил мне — Православие принял недавно, впечатлившись успехами Ивана Васильевича.

В комнате было прохладно — печь не топится, бычий желудок на окне закрывает проем не целиком, чтобы воздух был посвежее. Нагой Тимофей спал на нормальной кровати, пропитывая потом тюфяк и одеяло. Бубоны его мы обработали вчера, а сейчас надо сделать перевязку.

— Тимофей, — тихонько обратился я к спящему телохранителю.

Он — воин, поэтому даже сейчас, страдая от температуры и боли, он меня услышал и проснулся.

— Как ты? — спросил я, подходя ближе.

Немец тем временем велел слугам протереть спиртом стол, чтобы разложить на нем инвентарь.

— Жив, и слава Богу, — перекрестился телохранитель.

Слуги сняли с него одеяло, и доктор подошел, чтобы осмотреть потемневшие, пропитавшиеся сукровицей, гноем и потом повязки в паху и под правой подмышкой.

— Не зря резали, получается, раз живой, — добавил он.

Не спеша перевязывать пациента, доктор проверил его лоб тыльной стороной ладони:

— Жар меньше, — порадовал меня новостью.

— Слава Богу, — перекрестился я на Красный угол.

Далее доктор прислонил ухо к груди Тимофея, а я подумал о том, что надо бы «изобрести» стетоскоп, параллельно разговаривая с другом:

— Сильный ты, Тимофей. Самой Черной Смерти по жопе надавал.

Шутки про табуированные части тела всегда работают, поэтому телохранитель тихо, потому что болезнь забрала все его силы, рассмеялся, вызвав у продолжающего слушать грудь Ганса.

— Нет смех! Нет разговор! — второй запрет был обращен ко мне. — Мешает слушать! Я считать удары сердца. Теперь сызнова.

— Буду лежать тихо, — заверил Тимофей.

Я смиренно замолчал, не мешая доктору делать свою работу. Через пару минут тишины Ганс порадовал еще одной новостью:

— Сердце лучше. Нет хрипы. Нет кровь в легкие.

— Слава Богу, — одновременно перекрестились мы с Тимофеем.

Темная, заполнившая всю душу тень немного посторонилась, впустив лучики надежды. «Перед смертью пациентам нередко становится лучше», — мелькнула в голове противная мысль, и я поспешил загнать ее поглубже. Спаси и сохрани, Господи!

Глава 21

К десятому дню карантина, внеся в специальную тетрадку имена ушедших, а в другую — выживших, я сравнил оба списка с тетрадкой третьей, куда записывал тех пациентов, которых регулярно посещал сам. Много мужиков, а я — один. Технически возможно обойти вообще всех, но… Но мне, чего уж грех таить, страшно. Да, я не заразился, значит нужные антитела в моем организме или тупо крепкий иммунитет у меня есть, но нельзя бесконечно дразнить бродячего пса: рано или поздно он укусит. Вот из страха я всех и не обхожу, ограничившись «опытной группой» в виде списка номер три.

Нехитрые расчеты привели к результату, от которого я поморщился: выживаемость среди посещаемых мной чуть ли не в три раза выше, чем среди других больных. Новость-то радостная, но морщусь я из-за того, что придется мне теперь вообще по всем ходить: больно наглядная статистика получилась, и в ее свете трусости я себе не прощу. Если мои разговоры, внимание и пригляд (совсем не нужный, потому что доктора и так все отлично делают) за процедурами дают такой результат, у меня больше нет права выбирать к кому идти, а к кому — нет.

Среди выживших — гарантированно выживших! — оба моих друга, Тимофей и Иван. Оба продолжают отлеживаться и набираться сил, но лихорадка отступила, бубоны не лезут, а главное — вернулся аппетит. Это наполняет меня радостью, которая, прости-Господи, не шибко-то меркнет от гибели двух моих дружинников из «ближнего контура» и тройки дружинников из «дальнего». Мужиков жаль, молюсь за их души истово, но друзья — это одно, а телохранители — совсем другое.

Всего в портовой зоне заболело чуть больше половины, не считая тех, кто заперт на кораблях — там болеют почти все, и мне до них, прости-Господи, дела нет, ибо они купцы чужеземные, сиречь — бизнесмены. Кто сказал, что в бизнесе рисковать приходится лишь капиталами? Часто и саму жизнь на кон ставить приходится. А еще зол я — за каким хреном чуму к нам везли⁈ Знали же, псы проклятые, точно знали о том, что не все на борту гладко: отдельные члены экипажа слегли с лихорадкой и обросли бубонами еще в море. Алчность, пофигизм и эгоизм — вот почему все они перлись сюда как мухи на мёд, и нам «подарочек» принесли. Пусть спасибо скажут за то, что бочонки с чистой кипяченой водой им на корабли шлюпками переправляем: у нас так-то есть полное моральное право тупо сжечь их нашим замечательным Греческим огнем.

Атмосфера в порту за эти дни изменилась. Исчезли даже тихие голоса, испарилась вызванная непривычным образом жизни, регулярная в первые дни, ругань. Работа для всех стала привычной, и лишних напоминаний и разборов не требовалось. Люди почти все время молчали, будто боясь разбудить даже не больных и спящих, но мертвых. Запахи дыма, миазмов и уксуса стали привычны настолько, что никто уже и внимания на них не обращал.

Мне и лекарям понятно, что первая, самая страшная волна уже схлынула, но говорить об этом людям я и сам не буду, и врачам строго-настрого запретил. Сейчас народ напуган и от этого дисциплинирован, что прямо сказывается на заболеваемости — в изрядную часть складов болезнь вообще не пробралась — а если рассказать им о том, что самое страшное позади, они расслабятся, и дисциплина пойдет по одному месту.

Общая летальность среди заболевших, если «смешать» обе, и соприкасавшуюся, и не соприкасавшуюся со мной группы, в районе сорока процентов в первую неделю была. За последние три дня — снизилась, и снижаться продолжит. Закрыв тетрадки и убрав их в запирающийся ящик стола, я велел Гришке нести мне «рабочую» одежду и свежую «маску» со склянкой уксуса: пришло время посетить вообще всех больных, доказав самому себе, что я не трус и вообще гуманист.

Следующую неделю я вставал с рассветом и ложился после заката, весь день ходя по порту от постройке к постройке. «Красные зоны» в первой половине дня, «желтые» — во второй, вечером — обход пока и уже здоровых. Нижняя половина лица от перманентного ношения уксусной маски высохла и облезла, то же самое было с руками, которым доставалось еще и спирту. Страх заболеть никуда не делся, но сделался привычным фоном жизни.

По истечении недели я с удовлетворением убедился в том, что мои усилия не пропали даром, а помогли спасти множество жизней. Великое благо, как ни крути, и спасибо Богу за то, насколько значимым источником надежды и уверенности в будущем я являюсь для окружающих. К этому моменту Тимофей окончательно окреп и составлял мне компанию на привычной своей должности ближайшего телохранителя.