Барышни и барыши (СИ) - Иванов Дмитрий - Страница 48

— Да почто тебе, барин, те станки? — удивился Иван Фёдоров, хозяин мастерских. — Нет, для чего такие механизмы нужны, мне понятно: патроны крутить будешь… Но зачем же их столько? У меня норма — шесть сотен патронных гильз, и плачу за это пять рублей ассигнациями в месяц. Сам видишь, работают бабы да калеки. Они и тому рады.

Принял он меня приветливо, да вот только потребность мою оценил неверно. Вовсе не патроны мне были нужны…

Однако дядька оказался по-своему прав. Зачем выдумывать, когда уже есть приспособы для кручения патронов? По сути — одна и та же хрень: трубка, начинка да аккуратная скрутка.

В его мастерской, помимо всяких механических штуковин, имелся ещё и патронный цех. С ума сойти — пороховое производство в самом центре Москвы! Впрочем, пороха здесь держали немного: привозили из арсенала ежедневно и строго под надзором.

Смотрю на станки… Ничего особенно сложного: две деревянные оправки в подшипниках да ручка-кривошип для вращения. Вроде просто, а выход — приличный.

Если считать, что один день в неделю у работников выходной (а как иначе — в церковь-то ходить надо), то в месяц выходит… до пятнадцати тысяч. И это производительность одной бабы. То есть примерно тридцать папиросок за копейку.

А я ведь каждую папироску собираюсь продавать за копейку! И какой тогда смысл в тех самых станках? Выходит, любой сможет дать мои объёмы. Хотя… не совсем любой. Качество — штука важная, я это прекрасно понимаю. Да и в рекламе я разбираюсь получше большинства.

Так что — буду пробовать. А если по правде, то из одного лишь упрямства решаю продолжать своё дело. Слишком много сил вложено — жаль бросать.

Попрощавшись с Фёдоровым, я решил навестить Евстигнея — приятеля, жившего у меня в прошлый приезд в Москву. Теперь он снимал за семь рублей комнатёнку в кирпичном доме у своего родственника Петра Салтыкова — потому и выходило недорого.

— О, Лёшка! А я всё гадал, куда ты запропастился? — обрадовался мне Стёпа.

— Урожай созрел, овёс убирать пора пришла. Без хозяйского глаза, сам понимаешь, никак, — важничаю я, оглядывая жилище товарища.

Бардак у него знатный: книги повсюду, бумаги… и — постой-ка — не моя ли это лампа?

Я ведь зачем к нему зашёл? Хотел разузнать про успехи или, наоборот, неудачи с переработкой нефти… Ну, той, для ламп.

— А я ведь нефть твою доработал! — с азартом сообщил мне Евстигней, поджигая фитиль стоящей на столе лампы. — И ты знаешь, увлекло. Смотри!

Ух… а ведь горит ровно, и свет даёт вполне приличный.

— А много ли с этой нефтью возни? — спрашиваю. — Ну, чтобы горело вот так, как сейчас?

Вопрос, между прочим, важный. Я уже успел убедиться, с какой скоростью в этом времени в столице воруются идеи.

И господин Урядов меня не разочаровал.

— Много, — махнул он рукой. — Вот смотри: наливаю в бутыль три кварты нефти, ставлю на два дня отстаиваться. Потом осторожно сливаю в другой сосуд — так, чтоб осадка не захватить. После — щёлоком очищаю, трясу, снова даю постоять. Дальше — ещё раз отделяю и потом фильтрую через холст с древесным углём. Дважды, не меньше. И хранить надобно в темноте, в плотно закупоренной бутыли.

— И это всё? — тороплю я его, пока он, некстати, решил промочить горло кваском.

— Не совсем, — вытер губы Евстигней. — Нефть выходит чище, горит ровно, коптит меньше, но запах всё равно крепкий. В лампах годится только с толстым, промасленным фитилём. Да и к печи ставить не советую… В общем — дело сложное и хлопотное.

— Так это ж то, что доктор прописал! — искренне радуюсь я.

— Какой доктор? Лёш, это для лампы твоей… Хотя вшей, пожалуй, тоже можно… наверное, — задумался мой Менделеев.

— Забей, — махнул я рукой. — Это я так, шучу.

Евстигней посмотрел на меня как на малохольного, но уточнять, что именно ему следует «забивать» и куда, не стал.

— Хорошо, что так сложно, — объясняю я свою радость. — Попробуй-ка догадайся, как её так очистить, чтоб и горела хорошо, и не воняла! Сразу идею не украдут… А то вот послушай, что со мной сегодня приключилось… — я вкратце поведал Евстигнею историю с контрафактным «Дымком».

— Так ведь есть же манифест от двенадцатого года! — оживился Стёпа. — Погоди, был он у меня где-то…

Доморощенный химик полез в бумаги на стол и извлек потрёпанную книжицу с длинным заголовком: «О привилегиях на разные изобретения и открытия в ремёслах и художествах».

Читаем вдвоём. А мне ещё попутно поясняют.

Оказывается, заявитель должен представить в соответствующее ведомство точное описание своего устройства, лучше с чертежами, если таковые имеются. Раньше — в Министерство внутренних дел шло, а нынче — в Министерство финансов, департамент мануфактур.

После подачи заявки Министерство проверяет новизну и полезность изобретения. При положительной оценке дело направляется в Государственный Совет для высочайшего решения.

Имелась, конечно, и пошлина, величина которой зависела от срока привилегии: на три года — триста рублей, на пять лет — пятьсот, на десять — полторы тысячи.

— Да вот, читай газетку! — торжествующий и явно упивающийся своими познаниями товарищ ткнул пальцем в какую-то статейку.

«Британский инженер А. Смит, по манифесту 1812 года, получил десятилетнюю привилегию на свои новаторские паровые котлы для дистилляции и очистки жидкостей, представив подробный чертёж и уплатив пошлину в размере 1500 рублей».

Надо ли решение Госсовета в газетах печатать, Степа не знал. Да и неважно: обойдётся это в сущие копейки. Главное, суть ясна — изобретатель сам выбирает срок: три, пять или десять лет.

Привилегия по истечении срока не продлевается, и повторно подать заявку на то же самое изобретение нельзя. Если выяснится, что штука уж кем-то внедрена раньше — аннулируют. То же самое, если новшество бесполезное или вовсе вредное. Оспорить же привилегию может кто угодно — сперва в МВД, а после и в Сенате.

Так что не всё так просто… но вполне решаемо.

— По «Дымку» твоему не скажу, а вот на способ очистки… я бы подал прошение о привилегии. На двоих, разумеется — идея-то твоя. А лампу… тут уж сам думай. И надо бы её как-нибудь назвать. Скажем… «лампа для сжигания петролевой нефти и тому подобных жидкостей». Как тебе?

— Стёпа, маркетинг — явно не твоё. Оставь это мне — что-нибудь придумаю, — вздохнул я, снова введя приятеля в лёгкий ступор мудрёным словечком. И чтоб тот не завис надолго, добавил:

— А ведь это повод выпить!.. Кстати, много ли у тебя этой жидкости? И как ты её называешь?

— Я думал… «осветительное масло». А выпить я бы не прочь — вот только денег совсем нет. Всё, что ты оставил, ушло на опыты, а от родителей — ни гроша, уж второй месяц.

— Ерунда, я угощаю. А может, назовём её… керосин?

— Это от греческого kerosene? — догадался смекалистый Стёпа. — Что ж… я не против.

После посиделок, которые, конечно же, затянулись, пришлось везти Евстигнея домой, ибо тот уже лыка не вязал. Может, потому и удалось сунуть ему десятку на пропитание — в счёт будущих барышей.

Сам я был трезвее, но всё же допрос Владимира пришлось отложить: глаза слипались, а тело решительно требовало кровати.

Тем не менее утром я едва не проспал. Торопливо выдвигаюсь в табачную лавку, но к девяти, похоже, уже не успеваю. А так как часов у меня нет, то пришлось перейти на полугалоп в надежде застать таинственного поставщика «Дымка».

Но моя догадка насчёт Серебрякова не подтверждается: из дверей лавки выскальзывает… Ирэн!

— Ирина Павловна, какая встреча! — выкрикиваю я издалека.

Дамочка удивлённо обернулась, и на лице её отразилась странная смесь чувств: будто и рада, а будто и досадует.

— Лешенька… какая радость, — протянула она. — А я тут уж третий день да всё не решалась зайти по известному адресу. Мало ли — вдруг тебя и дома нет? Ты ведь так и не сказал, когда тебя здесь ждать… И какая я тебе «Павловна» после всего, что у нас было?

— Ну, раз зайти не решилась, — усмехнулся я, — стало быть, не так уж мы и близки?.. А ты что ж ещё коробки с «Дымком» принесла? Такого же качества, как вчерашние?.. Нехорошо, право слово, товар портить!