Барышни и барыши (СИ) - Иванов Дмитрий - Страница 2

— Парамон Петрович! Анюта нашлась! Кудеева!

Моментально из помещения вылетает коренастый дядька лет сорока, похожий на гнома: ростом невелик, зато плечист и широк, будто шкафчик на ножках. Бороды, впрочем, у него нет — ни у одного из полицейских я такого не встречал, хотя усы и бакенбарды роскошные попадаются часто — знать можно им.

— Беглый из Нижегородского полка. Напал на меня с саблей, в двадцати верстах… Пришлось убить, — обращаю я внимание служащих на себя и киваю на рогожу, которую в данный момент разматывает Тимоха. — Девица при нем была. А ценности, возможно, краденые…

— Убить? — гном моментально напрягся, и лицо у него сделалось хищное, как у ястреба, почуявшего добычу.

Чёрт, лишь бы без проблем… Ну, ладно — в Сибирь не сошлют. А если и сошлют — и там проживу. Ха-ха!.. Впрочем, кроме декабристов сейчас туда и не ссылают никого, даже за дела посерьёзнее.

— М-м-м… ёдрыть твою! — неожиданно выдал «труп», окровавленной башкой ударившись о камень. Видать, мой Тимоха не сильно нежен был с «покойником», которого к тому же побаивался.

— Так он же жив! — удивлённо воскликнул Парамон Петрович.

Окровавленная по самое не хочу морда военного попыталась раскрыть глаза, но не смогла, зато смогла снова выругаться, но уже менее внятно. Сделав этот акт мелкого хулиганства, Семён опять потерял сознание.

— Ничего не понимаю… Два раза в него стрелял! — растерянно оборачиваюсь к квартальному и показываю свой американский пистолет.

— Из этого? — хмыкает пренебрежительно полицейский и приказывает второму стражнику:

— Ероха, за дохтуром беги!

— Тимоха, вещи выноси, что при них были, — машу рукой я кучеру, не зная радоваться или расстраиваться.

Романтичная дурёха Аннушка рассказала по дороге немало — хватило, чтобы окончательно стало ясно: дрянь человек этот Семён. Ей, наивной, не видно, а мне, взрослому и хоть сколько-то критически мыслящему, — очевидно. Оказывается, бежали они в староверческий скит, что в полусотне верст от Москвы. Хотел он её там бросить или нет — неизвестно, но то, что скит Семён обобрал бы подчистую, а старца-отшельника, скорее всего, прирезал — сомнений нет. «Зиму там провести можно. К старику тому никто и не ходит», — проболтался он девушке.

— Жива! — протрубил подоспевший отец Аннушки голосом, которому позавидовала бы пароходная труба.

Из белого духовенства он, это ясно: раз жена имеется — значит, чин невысокий, какой-нибудь приходской священник или диакон. То есть невелика птица. Но выглядит при этом солидно — при полном параде. Может, только что со службы? Длинная борода аккуратно приглажена, волосы уложены, на голове высокая фиолетовая шапка-столбик. Ряса чёрная, и не обычная, мешковатая, а словно приталенная — вот не вру! — да ещё поверх неё широкая накидка из парчи или шёлка с крестами. Чёрт, не знаю, как правильно называется. Ко всему прочему, обувь на вид добротная — не крестьянские лапти.

Слышал я от Аннушки, что её отец преподаёт закон Божий, но вид у него такой, что он и с архимандритом может запросто общаться. Архимандрит, наверное, у попов вроде генерала, если по-военному.

Но в данный момент меня больше обрадовало другое: прежде чем обнять дочку… или, быть может, отвесить ей родительского леща (варианты общения оставим за отцом), батюшка тепло поручкался с квартальным надзирателем. А значит, прессовать и задерживать нас не станут. Скорее всего, сдадим мерзавца Семёна, заночуем здесь — время-то уже позднее, фонари вот-вот зажгут — и двинемся дальше.

Глава 2

Глава 2

— Уж и не знаю, как благодарить тебя, что уберёг моё неразумное дитя от беды, — мягко пробасил Кудеев-старший. — Может, изволите отужинать у нас, сударь?

На дочку он поглядывал без злобы, что было странно: либо привык к её выкрутасам, либо просто устал с ними бороться. Но Аннушка, бедняжка, ежилась под этими, вроде бы ласковыми, отцовыми взглядами. Сразу видно: спросит он с неё, даже если в голосе патока.

— Как благородный человек, не мог иначе поступить, — ответил я, стараясь держать лицо. — Так что не стоит беспокоиться. Тем паче, мне рано утром выезжать, а ночлега ещё не сыскал. Вот уж советом, где с комфортом переночевать можно, вы бы мне оказали самую важную услугу.

— Так там же, где и поужинать предлагаю, — в моём доме! Жена будет рада, — не раздумывая выдал Кудеев.

— Что ж, не стану отказываться, — кивнул я. — Вижу, ваше гостеприимство искреннее.

Ехать недалеко. Улочка оказалась не из лучших, но домик — приличный: уютный, расписной. Прямо-таки пряничный домик. И мама у Ани мне понравилась — сдобная, пахнущая какими-то травами женщина, с глазами черными, как ночь. Я только у негров такие черные глаза видел. Может, цыганка какая?

Тимохе моему выделили место в овине. Причём Иван Борисыч, отец семейства, особо подчеркнул:

— Там он у меня как барин почивать будет! Сено — свежайшее, да ещё и рогожку постелили. Словно на перине!

«Перина из рогожки» — ну прямо как «номер-люкс» прозвучало. Я едва не расхохотался. Тимоха же скривился, но промолчал. Знает своё место. Поп — он всё же человек свободный, да ещё и чин духовный, а Тимоха… крепостной. Тут и комментировать нечего.

Посидели, выпили. Я — немного, а вот Иван стесняться не стал: под неодобрительные взгляды жены мы приговорили графинчик в ноль семь. Я ещё раз живописал героическую историю спасения его дочери и выдал собственные соображения насчёт мерзавца — беглого солдата и того, что было бы с несчастным отшельником. Опытный и мудрый священник кивал и соглашался: мол, верно рассуждаешь. Что уж там — судьба его единственной дочери Ани могла бы сложиться ой как печально.

Спать меня уложили в гостевой — угловая комнатка в их пряничном домике. Только собрался лечь, как стук в дверь. Я бы не удивился даже, если б это оказалась Аннушка. Ну, мамаша — вряд ли. Она женщина порядочная, и к концу вечера показала себя во всей красе: сняла маску покорной супруги, следующей заветам домостроя (а есть ли он сейчас?), и чуть ли не тумаками отогнала Ивана от второго шкалика, по размерам нисколько не меньше первого. Эх, тяжела судьба жён алкашей — хоть век XIX, хоть XXI.

Но оказалось, стучались вовсе не в дверь, а в окно. И это был Тимоха.

— Чё тебе? — спросил я вполголоса, приоткрыв створку маленького оконца и выглядывая наружу.

— Разговорчик я подслушал нонеча попа по пьяной лавочке, — зашептал Тимоха заговорщицки. — Лето ж нынче, занятий нету, и Кудеев в школу не ходит, дома сидит, что-то строчит для архимандрита Афанасия. Он с ним в дружбе большой, и завтра его вызывают к самому… Так вот, жинка его, попадья или как её там… предложила тебя отвезти к тому Афанасию. Вроде как для благодарности. Он у них главный здесь теперь. Да и крёстный Анечкин, между прочим.

— Ну, неплохо, чё! — согласился я. — А срочность-то какая, чтоб меня среди ночи будить?

— Ой, да ты ведь всё равно не спал! — усмехнулся Тимоха. — В окне видел, как шарохался по комнате. И ещё: ты вот хвастался своими стихами. Журналы показывал, газеты… А архимандрит, говорят, к поэзии страсть имеет, и к иконам. Сам даже их пишет! Последнее время, правда, втихую ещё и сигары покуривает, что ему из столицы привозят. Грех, а курит. Так вот… хрен с ними, с сигарами. Но такое знакомство нам полезно будет! Предлагаю задержаться на денёк!

— Сам писал что — стихи или иконы? — не понял я сбивчивую речь конюха.

— Да какая нам разница⁈ — отмахнулся тот.

«Нам!» — ишь ты, шельмец. Ну реально — «нам». Совсем себя от меня не отделяет, словно мы уже акционерное общество «Барин и Тимоха».

«А архимандрит, конечно, полезен будет — чин у него солидный, и вес в обществе немалый!» — размышляю я, ворочаясь на перине. Перина, хоть и удобнее, конечно, чем Тимохина солома в овине, но всё ж до моей московской, столичной, что сам выбирал в лавке, не дотягивает. А может, у них в доме так и задумано — плоть усмирять? Так сами бы и усмиряли, гостям-то зачем предлагать?