Барышни и барыши (СИ) - Иванов Дмитрий - Страница 18

А воздух, или «покров великий», — это большой покров, которым во время службы накрывают и потир, и дискос вместе, поверх покровцов. Его раскладывают во время Великого входа, потом покрывают им святыни до причащения. Символизирует Божию благодать и тот камень, которым был закрыт гроб Господень.

У нас, конечно, всё это есть, но не столь нарядное, как-то, что я теперь батюшке преподношу.

— А ты ведь про Ивана уж слыхал? — спросил батюшка, разглядывая прочие подарки, что я вытаскивал из сумки.

Потратился, думаю, не зря. Отец Герман — человек полезный: и советом поможет, и связи нужные имеет, и не только с духовенством. А сейчас, что ни говори, такие знакомства дороже золота.

Глава 12

— Что ушёл из дома с деньгами? Да, знаю, — вздохнул я. — Думаю днями поехать в город, подать в розыск.

— Не спеши в город, — неожиданно сказал отец Герман, переглянувшись со мной и кивнув в сторону Ермолая, что стоял рядом, старательно крестясь. — Нам бы лучше с глазу на глаз потолковать…

— Прогуляйся пока, — велю я отставнику, решив не спорить. Мало ли что сейчас услышу про Ивана… А вдруг мой поп его грохнул, к примеру?

— Не стоило столько подарков вести, — бурчит Герман себе под нос и, подхватывая свертки, несёт их куда-то вглубь церкви.

А там, кроме прочего, ещё и сахарная голова с китайским чаем — тоже удовольствие не из дешёвых, по два рубля за штуку. Столько нынче хорошие кожаные сапоги стоят! Ну да ладно, не пропаду.

К тому же взял буквари, точнее — «Букварь, или начальное учение детям», изданный при Святейшем Синоде. Полистал — основа церковнославянская, всё, как положено: аз, буки, веди… Азбука двойная — и славянская, и гражданская. Дальше идёт слоговая таблица — «ба, бо, бу, бе, би…». Потом простые слова: «Бог», «Дом», «Река». Ну и, разумеется, молитвы — куда ж без них: «Отче наш», «Богородице Дево», «Символ веры» и другие.

Для завлечения туда ещё вставили короткие поучения и отрывки из Псалтири. Стоил такой букварь двадцать копеек, но имелись и подороже. Я взял пяток дешёвых, плюс ещё два букваря Ивана Соколова, свежего, 1825 года, издания — «Для детей дворян и разночинцев». Те уже посолиднее: в кожаном переплёте, с гладкой бумагой и яркими картинками. Стоил каждый рубль серебром, зато подарок что надо — вдруг в гости поеду к кому из соседей-помещиков? И содержание там другое — ни тебе молитв, ни псалмов, а сплошь патриотические поучения: «О любви к Отечеству», «О благочестии», «О пользе трудолюбия».

— Ну, так что Иван? — спрашиваю я, с любопытством оглядывая поповский закуток.

Уютное местечко, почти как кабинет — облачения аккуратно развешаны, книги стопочкой сложены, в углу лампадка теплится. Рядом портретик какой-то миловидной барышни висит. Попадья в молодости, наверное. Вот уж не думал, что Герман сентиментален.

— Ведомо мне, где он, — ответил священник. — Заходил перед тем, как уехать. Просил тебе записку передать, ну и на словах… На вот, прочти для начала.

И он протянул мне сложенный треугольником пожелтевший листок бумаги. Разворачиваю, читаю:

'Прасти мя, Господи, раба грешного!

Прасти и ты, Алексей, свет наш Алексеевич!

Хочу откупиться на волю семьёй.

Рискну всем КАПИТАЛОМ.

Не поминай лихом!

Аминь.'

Опупеваю. Что значит — «выкупиться»? Это как вообще понимать? Даст мне денег — и свободен? Или останется жить на моей земле, но уже, стало быть, как вольноподданный? А земля чья тогда будет?

Память Алексея где-то в глубине зашевелилась: да, что-то такое бывало… но нечасто. Чтобы крепостной сам себя да семью выкупил — нужны ж немалые деньги! А у кого они из крестьян сейчас есть?

— Что ещё скажешь, батюшка? — смотрю на Германа, надеясь на пояснения. — Сколько ему денег надо и куда он лезет рисковать?

— Денег надо изрядно. Мало того, что тебе заплатить за выкуп, а ты и загнуть можешь, так он ещё то ли заводик какой-то хочет в Буе ставить, то ли вообще в купцы податься. А там даже для третьей гильдии капитал в пятьсот рублев серебром — взнос в гильдию, да на товар средства надобны. Опять же дом в Буе купить… — рассуждает настоятель храма.

— А сколько сейчас берут за выкуп, и как это вообще делается? — интересуюсь я.

— Как делается?.. — Герман почесал бороду. — Всё просто: пишешь прошение в уездное правление — мол, имею желание отпустить крестьянина такого-то за выкуп в столько-то рублей, прошу утвердить. К прошению прилагаешь:

— расписку о получении денег;

— характеристику на самого крестьянина;

— подпись старосты и двух свидетелей.

— Ну а уж подтвердить — я могу. Или мой псаломщик, али кто из благонадёжных прихожан. Всё по закону.

— Бумаги потом идут в губернское правление, — продолжил поп. — Там проверяют: не подлежит ли крестьянин рекрутской повинности, нет ли долгов у помещика, не числится ли за тем каких споров или тяжб. Если всё чисто — утверждают, и крестьянин становится вольным человеком, с паспортом и отметкой в книге.

— То есть это я просить должен? — уточнил я.

— И просить и подать платить, — подтвердил Герман и процитировал:

— «Владелец может отпускать крестьян на волю, но с дозволения губернского начальства и при внесении пошлины в казну».

Оказалось, что есть такой указ — о «вольных хлебопашцах». Да и прежде, в «Жалованной грамоте дворянству», подобная вольность значилась: коли барин захочет, может отпустить крестьянина с землёй, за выкуп, конечно.

По деньгам выходит занятно. Например, в соседнем приходе кузнец выкупился с семьёй за семьсот сорок рублей ассигнациями; другой, тоже кузнец, но помельче — за три сотни серебром. А так нынче цена колеблется: от двухсот с полтиной за простого мужика до тысячи с лишком, а то и полутора — если мастер какой, да ещё с домом и землёй под ним.

Плюс расходы разные — вот и вырисовывается сумма нешуточная. По моим прикидкам, Ивану надо до трёх тысяч, а у него только тысяча, если верить словам уже, уверен, выпоротого дома болтливого мальца. Ну, полторы тысячи — конечно, перебор… А вот тысяча… Да черт с ним! Дом отдам его же. Пусть там живет, например, старший сын, когда женится. Мелких да жену с Иваном отпущу, так и быть.

— А чего ж он никому не сказал-то? — удивляюсь я.

— Мне сказал. Не на исповеди, не думай. Вот и тебе записку начертал… Как же не сказал?

— Ну, хоть жену-то мог бы предупредить, — не унимаюсь я.

— Бабу? — усмехнулся священник. — А её на что? К тому же, бывало, она и поколачивала Ивана — норов больно крут! Да и не отпустила бы его на реку точно!

— С этого момента поподробнее? Что он там затеял? — заинтересовался я.

— Да всё просто, — охотно отвечает Герман. — Юфть красную сапожную повёз продавать. Покупали тут полгода её, по ярмаркам собирали. Барку с сыном наняли, я им даже помог счёт вести — чтоб не обсчитались. Должно выйти прибыли самое малое вдвое, а то и втрое больше трат, если на обратном пути астраханской соли захватят. Рублей семьсот серебром, может и больше… с Божьей помощью, конечно.

— Погоди, ты сказал с сыном? Так и он сбёг? — понял я причину отсутствия старшего на допросе.

— Не сбег, а ранее выехал на промысел в Кострому. Сам же разрешаешь им на отходы ездить. А там к Ивану присоединится.

«А поп, выходит, всё знал — и про сына, и про их намерения. Ещё и считать помогал… Только я, барин, в неведении!» — в раздражении подумал я.

— Да как он посмел, без моего дозволения! — вскипел я. — Ни отпускную грамоту, ни расписку ему ведь не давал!

— Случай уж больно удобный подвернулся. Он скупал кожи, пока не набрал на барку, в долги залез… Я говаривал ему — жди, барин приедет, даст разрешение! Но ить, вишь как… Потому и прощения у тебя просит.

— И чё делать? — чешу репу я.

— Размышляю так: если с прибылью вернётся — простить, нет — так розог обоим, — учит Герман.