Прекрасные украденные куклы (ЛП) - Дуки Кер - Страница 35

«Не отталкивай меня, Джейд, — его голос сейчас тихий, но в нём гулко, как натянутый трос. — Мы поймаем этого ублюдка. И я заставлю тебя понять — ты больше не одна. Никакие слова, никакие улики, которые они подбросят, не заставят меня отвернуться. И уж точно я не верю, что ты избила до полусмерти мужика в два раза крупнее себя каким-то ломом. ДНК не врёт. Это гнилое обвинение развалится к утру. Я обещаю».

Он смотрит на меня, ждёт ответа, который я не могу дать. Потом кивает, коротко, как бы прощаясь не с комнатой, а с той версией меня, что ещё могла принять утешение.

Дверь закрывается за ним с тихим, но окончательным щелчком.

И тогда из моей груди вырывается рыдание — глухое, раздирающее, рождённое не только физической болью в ребре, которая пульсирует в такт сердцу, но и от этого нового, хитрого удушья. Я позволяю слезам течь, не пытаясь их сдержать. Они солёные и горячие, и они не приносят облегчения, потому что смывают не страх, а последние остатки той хрупкой веры, что, может быть, на этот раз всё будет иначе.

Глава тринадцатая

Малиновый

«Больно?»

Её голос прорезает тишину, как скальпель. Я медленно поднимаю руку, кончиками пальцев касаюсь вздувшегося, багрово-синего пятна на скуле и отвечаю безразличным пожиманием плеч. «Бывает, когда на тебя набрасывается мужчина весом под центнер».

«Какой мужчина?» — её брови чуть приподнимаются, в глазах зажигается тот самый профессионально-заинтересованный огонёк.

«Какая разница?» — мои слова падают плоскими, тяжёлыми камешками. Она пересаживается на стуле, а мой взгляд прилипает к графину с водой. Сегодня там, среди льда, плавает не огурец, а бледная, тощая палочка сельдерея. Абсурдность этой детали вызывает почти физическую ярость. Хочется крикнуть: «Зачем? Почему сельдерей? Что это, блять, должно значить?» Но я молчу. Просто смотрю на мелкие пузырьки воздуха, прилипшие к стенкам сосуда. Вода, наверное, простояла тут со вчера. Застоявшаяся.

«Вы сегодня выглядите… опечаленной», — замечает она, и в её голосе — шаблонное, дежурное сочувствие.

«Почему?» — бросаю я взгляд, полный такого немого презрения, что хочется, чтобы она в этот же миг испарилась, превратилась в пепел. Выглядите опечаленной. Не могу поверить, что за эту пародию на понимание кто-то платит деньги.

«Возможно, я и опечалена», — соглашаюсь я, намеренно надевая маску стоического безразличия и направляя её прямо на неё.

«Можете сказать, почему? Что произошло, что вызвало такие чувства?» Она складывает ноги, кладёт свою дурацкую, без чернил ручку на подлокотник. На ней опять один из тех уродливых, мешковатых брючных костюмов, которые должны скрыть всё, что делает её женщиной.

Внезапно меня осеняет. Не вопрос, а потребность — нанести удар по этой картонной стене её профессионализма.

«Можно я задам вам вопрос?» — мои слова звучат тише. Я наклоняюсь вперёд, делая вид, что изучаю потёртость на собственном ботинке.

«Конечно», — она улыбается, с готовностью поднимая ручку, будто собираясь записывать откровение.

«Вы когда-нибудь хотели чего-то настолько сильно, что начинали это видеть? Не просто мечтать, а именно видеть, чувствовать кожей… и потом уже не могли понять — это оно, наконец, реальность? Или просто ваша собственная, измученная психика, настолько отчаявшись, начала подсовывать вам подделку?»

Она замолкает. Её взгляд на мгновение отвлекается, скользит по стерильным полкам её собственного кабинета, по этим жалким, собранным для видимости вещам. Она обдумывает. «Когда человек пережил глубокую травму, — начинает она осторожно, — для него не редкость… искать разрешение внутри собственного разума. Это защитный механизм. Способ дать себе то, в чём отказывает мир. Это не безумие». Она снова улыбается, и эта улыбка должна быть ободряющей, а получается снисходительной.

«Я не говорила, что я безумна», — мой голос становится резким, стальным. Я встаю резко, всем телом отвергая это помещение, этот стул, её псевдонаучное жужжание.

Она откладывает блокнот, наклоняется вперёд, сплетая пальцы. «Я не хотела вас задеть».

«Вы плохо выполняете свою работу», — говорю я, и каждое слово звучит как приговор. Я поворачиваюсь и иду к двери, не оглядываясь. Оставляю её сидеть с немым, приоткрытым от непонимания ртом.

На сегодня — с меня достаточно.

Глава четырнадцатая

«Бычья кровь»

Мой телефон мерцает, снова и снова, освещая темноту гостиной назойливым именем: ДИЛЛОН. Я не поднимаю трубку. Я не могу. После выписки я зарылась здесь, в углу дивана, и пытаюсь превратиться в пыль, в тень, во что угодно, лишь бы не чувствовать этого сдавливающего груду камней в груди. Ничто не имеет смысла. Это похоже на падение сквозь сон, где каждый слой — очередной кошмар, а проснуться нельзя, потому что это и есть твоя реальность.

Звонок. Гудок. Тишина. Потом — вибрация нового сообщения. Я поднимаю взгляд на экран, но не читаю. Не смею.

«Значит, ты жива. И получаешь мои звонки». Его голос, низкий и твёрдый, разрезает тишину квартиры, заставляя меня вздрогнуть. Я не слышала, как он вошёл. «Просто решила меня игнорировать».

«Э-э…» — из меня вырывается невольный стон, когда я пытаюсь резче повернуться. Боль в рёбрах вспыхивает ослепительной, тошнотворной волной. «Ай, чёрт».

Он уже рядом. Опускается на колени перед диваном, и его лицо оказывается на одном уровне с моим. «Блин, прости», — он говорит это искренне, его тёмные, сходящиеся на переносице брови выдают беспокойство. Он тянется, чтобы убрать прядь волос с моего лица, но я отстраняюсь, прижимаясь к спинке дивана.

«Что ты здесь делаешь, Диллон? Как ты вообще попал?»

Он молча засовывает руку в карман джинсов и достаёт оттуда ключ. Мой ключ.

«Ты дала его мне вчера, когда я уходил за пивом». Его взгляд говорит: не притворяйся, что забыла.

Чёрт. Я и вправду дала. В тот миг слабости, когда он казался якорем.

«Ну, сегодня — не вчера. И это был одноразовый пропуск», — огрызаюсь я, выхватывая ключ из его пальцев. Резкое движение снова отзывается тупым ударом в боку, и я зажмуриваюсь.

«Я не позволю тебе запереться, Джейд. И оттолкнуть себя. Не позволю».

«Оставь меня, Диллон. Просто… оставь». Мой голос звучит хрипло, почти по-детски жалко.

Он вздыхает, и в этом звуке — не раздражение, а усталая решимость. «Ладно. Раз уж ты решила вести себя как упрямый ребёнок, пойдём сложным путём». Он встаёт, его взгляд скользит по комнате, останавливается на груде моей одежды, набросанной на спинку стула. «Одевайся. В таком виде тебя на улицу не выпустят».

Я мельком смотрю на себя: чёрные спортивные шорты, тугая повязка вокруг грудной клетки, обрезанная до середины живота футболка Pink Floyd. Выгляжу как карикатура.

«Ты похожа на инструктора по аэробике из девяностых, у которого был очень, очень плохой день», — он усмехается, и эта усмешка, против воли, кажется мне раздражающе… тёплой.

«Зачем мне одеваться? — нытьё прокрадывается в мой голос, и я уже чувствую, как сдаюсь. — Я никуда не пойду».

Он складывает руки на груди, и его поза говорит сама за себя: спорить бесполезно. «Филлипс, оденься, чёрт побери, и садись в мою машину. Мне нужно отвезти тебя к шефу».

Эти слова действуют как удар тока. Я резко сажусь — слишком резко — и боль пронзает бок, вырывая у меня сдавленный крик. «Боже…» Шеф. Значит, конец. Либо увольнение, либо гаишники у двери, либо направление в психушку. Они не могут верить тому ублюдку, конечно, не могут. Но лом-то нашли. В моей машине.

«Тот… тот парень? Он выжил?» — выдыхаю я, уже боясь ответа.

Диллон кивает, тяжело проводя ладонью по лицу. Под его глазами залегли тёмные, чёткие тени, которых раньше не было. Он выглядит измотанным. Измотанным мной. Я — как кислота, разъедающая всех, кто подходит слишком близко.

«Он в реанимации. Но стабилен. Жив», — его голос плоский, без эмоций. «Пять минут. Оденься. Встретимся внизу».