Прекрасные украденные куклы (ЛП) - Дуки Кер - Страница 29

Четкий, мелодичный, невероятно далекий звук. Дверной звонок. В этом доме есть дверной звонок. Кто-то снаружи. Кто-то в нормальном мире.

Мои глаза, полные паники и воды, широко раскрываются. В них, должно быть, вспыхивает безумная, недосягаемая надежда. Он видит это. Его лицо искажается. Не гневом. Паникой. Чистой, животной паникой дикого зверя, почуявшего охотника.

Он дёргает мою голову к себе так сильно, что у меня хрустают шейные позвонки. Его лицо в сантиметре от моего. «Ни. Звука», — он шипит, и брызги его слюны попадают мне в глаза.

Потом он со всей силы отбрасывает мою голову назад.

Затылок с оглушительным, сухим стуком бьется о бетонную стену. Внутри черепа вспыхивает ослепительная белая вспышка — не боль, а свет. Потом — густой, бархатный, всепоглощающий черный звук. И ничего.

Глаза открываются. Абсолютная чернота. И тяжесть — душащая, невыносимая тяжесть на груди, на лице, во всем.

Нет.

Мысль не звучит, она взрывается паникой в каждой клетке. Нет! НЕТ!

«Нет… нет, нет!» — хрип вырывается из груди, и я начинаю биться, вырываться, дёргаться всем телом, пытаясь сбросить это удушающее покрывало тьмы. Пятки бьют по чему-то мягкому, кулаки отчаянно молотят.

Внезапно — вспышка. Яркий, режущий свет обжигает сетчатку. И сквозь собственный вопль пробивается голос. Не его. Другой.

«Всё в порядке. Ты в безопасности».

Я с силой отшвыриваю тяжесть — это просто одеяло, чёрное, тяжёлое одеяло — и вскакиваю на ноги, задыхаясь, сердце колотится так, что вот-вот разорвёт рёбра. Глаза мечутся, ищут врага в полумраке комнаты.

Диллон. Он стоит неподвижно у кровати, его лицо напряжённое, но спокойное. Руки подняты в жесте сдачи, показывая пустые ладони.

«Ты заснула за столом. Я перенёс тебя сюда. Просто укрыл», — его голос ровный, но я слышу в нём ту же натянутую струну, что вибрирует во мне.

Чёрт. Я в полном раздрае. Он теперь точно считает меня конченой психопаткой.

Я выдыхаю, и вместе с воздухом из меня будто выходит вся пружина, что держала на плаву. Сердцебиение замедляется, оставляя после себя пустую, болезненную дрожь. Я вытираю ладонью потный лоб, чувствуя, как трясутся пальцы.

«Прости», — это слово выходит сдавленным, горловым, и за ним тут же подкатывает ком, грозя превратиться в рыдание. Вся та броня — цинизм, сарказм, жёсткость, которую я ношу в участке каждый день, — трескается и осыпается, как гнилая штукатурка. Остаётся только голая, дрожащая плоть, пропитанная страхом.

Я чувствую, как ноги подкашиваются, и в этот миг его рука находит мою. Не хватает, а принимает. Тёплая, широкая ладонь, шершавая от мозолей. И я падаю вперёд — не падаю, а бросаюсь — в его объятие.

Его руки смыкаются вокруг меня, крепко, почти болезненно, прижимая к себе. Я вжимаюсь лицом в его грудь, в ткань футболки, и делаю глубокий, прерывистый вдох. Его запах — мыло, пиво, мужская кожа, что-то ещё, просто его — обволакивает меня. Я вдыхаю его с жадностью, пытаясь этим запахом вытеснить из ноздрей, из лёгких, из памяти тот другой — запах пота, крови и безумия. Чтобы стереть Бенни. Стереть тот сон, который был ярче и реальнее любой яви.

И в этот момент между нами происходит сдвиг. Тихий и фундаментальный.

Это не напарник, выполняющий долг. Не друг, оказывающий поддержку. Это другое. Это человек, который видит. Видит не просто истерику, а саму структуру кошмара. Он стоит, приняв на себя всю эту ярость, этот животный ужас, всю эту боль, и не отступает. Не говорит «успокойся». Не смотрит с жалостью. Он просто держит. Его молчание говорит громче любых слов: Ломайся. Я тут. Я выдержу.

«Мы его поймаем. И всё это закончится. Обещаю», — его голос звучит прямо над моим ухом. Низкий, хриплый, и в нём нет ни капли сомнения. Только плоская, стальная уверенность, которая кажется единственной твёрдой вещью во вселенной.

Он осторожно приподнимает меня, как что-то хрупкое, и укладывает обратно на кровать. Сам ложится рядом, не отпуская. Его тело — тёплое, твёрдое, реальное — становится стеной между мной и той тьмой, что ждёт за порогом сна. Он не говорит больше ни слова. Просто обнимает.

И я закрываю глаза, прижимаясь к нему. Не из страха. Не из желания.

Впервые за всю мою жизнь, за все годы до и после бетонных стен, я чувствую не иллюзию безопасности, которую пытался дать Бо. Я чувствую безопасность настоящую. Хрупкую, выстраданную, купленную ценой его тишины и моих сломанных рёбер души. Ту, что не обещает, что завтра не будет больно. А обещает, что если будет — я буду не одна.

И под это немое обещание, под мерный ритм его сердца у моего уха, я наконец позволяю тьме снова забрать меня — но на этот раз это не падение в бездну. Это погружение в ту же тьму, но с якорем.

Глава девятая

«Ржавчина»

«Я рада, что вы снова здесь». Голос женщины ровный, стерильный, как воздух в её кабинете. Она сидит за своим массивным столом, одетая в тот же бесформенный брючный костюм, что и в прошлый раз. Её узкие, ледяные голубые глаза фиксируют моё каждое движение, будто я — редкий, сложный экспонат. «Пожалуйста, присаживайтесь, когда будете готовы».

Я медленно провожу пальцами по спинке кожаного дивана — холодная, скользкая поверхность под подушечками, ещё один чужой, идеальный предмет в этом идеальном, бездушном пространстве. Аквариум позади неё беззвучно пузырится, его обитатели — немые, декоративные свидетели.

«Сколько вам лет?» — вопрос выскакивает сам собой, резкий и не к месту.

Она слегка морщится, и это мгновенно добавляет ей лет десять. «Важен ли для вас возраст? А вам сколько?»

Игнорируя контрвопрос, я подхожу к стеклянному кувшину с водой. Пластинки огурца плавают внутри, как блёклые, утонувшие лица. Это напоминает мне о чём-то далёком и глупом — о чаепитиях с мамой, о куклах, о мирной, наивной игре, которой больше не существует. Я наливаю себе стакан. Жидкость ледяная, безвкусная, пахнет хлоркой и тоской.

«У вас есть друзья?» — её новый вопрос застаёт меня с поднесённым ко рту стаканом.

Я краем глаза наблюдаю, как её палец сжимает дорогую, беззвучную ручку. Её густые, слишком тёмные для её седины брови ползут вверх.

«Не много», — признаюсь я после паузы, делая маленький глоток. «Но они мне не нужны».

Она садится напротив, и в её слишком ярких, искусственно голубых глазах мелькает что-то вроде профессионального сострадания — отработанного, как жест. «Почему нет? Разве не все хотят друзей?»

Мой смех звучит в тишине кабинета резко, почти неприлично. «Нет. Не все». Я наблюдаю, как это простое отрицание наносит микротрещину в её маске. На её лбу на мгновение проступает разочарование — она не получает ожидаемого нарратива. Затем маска возвращается: гладкая, безразличная.

«Давайте поговорим о вас. В прошлый раз вы упомянули сестру. У вас есть другие братья или сёстры?»

При упоминании Мэйси всё внутри меня сжимается в тугой, болезненный узел. Не проходит и часа, чтобы я не пыталась услышать эхо её смеха, не видела бы её глаза в темноте за своими веками. «Нет».

Из её груди вырывается тихий, едва слышный звук — не вздох, а скорее раздражённое шипение. Я улавливаю его. Я всегда улавливаю мельчайшие детали. Это делает меня хорошим копом и ужасной пациенткой.

«Я не могу вам помочь, если вы не будете со мной разговаривать», — наконец говорит она, и её взгляд на долю секунды скользит к настенным часам. Тиканье вдруг становится оглушительным.

Я сажусь на диван, наконец позволяя себе рассмотреть её. Не терапевта, а женщину. Возраст и сидячая профессия отложили на ней свой отпечаток: морщины у глаз, которые не скрыть, лишний вес, грузно оседающий в кресле. На сайте её фото показывало другую — подтянутую, энергичную, с острым, заинтересованным взглядом. Похоже, я не единственная, кто хотел бы, чтобы она была кем-то другим. Хрупкая кукла в костюме.

«Мне не нужна помощь», — говорю я, и в голосе прорывается та самая сталь, которую я ношу в участке.