В тени государевой (СИ) - Самтенко Мария - Страница 15

Я сразу же вспоминаю, как светлость расстраивался из-за маньяка. Потом в памяти всплывает несколько нецензурных слов, и напоследок – статья за оскорбление сотрудников полиции при исполнении. Не факт, что она есть в этом мире, но все равно.

Пока я молча пытаюсь уложить все, что хочу сказать, в конструкцию без ненормативной лексики, Степанов спокойно возражает:

– Сомневаюсь, что это бы помогло. Знаете, мне затруднительно представить ситуацию, когда мне потребовалось бы заходить в баню к двум пожилым женщинам.

После чего добавляет, что в доме проведена вода и у старушек стоит импортная газовая колонка. И что он, конечно же, не стал бы снимать жилье, где можно помыться, лишь напросившись в гости к соседям. Какой-то необходимости мыться именно в бане у старушек не было, просто Евдокии Ильиничне и Ларисе нравился сам процесс: поход в гости, небольшое застолье и баня. Тут многие так делают.

– Это я знаю, – отмахивается следователь. – Давайте еще проработаем версию насчет ваших врагов. Я хочу понять, объединять ли дела в одно производство…

Понимаю, что перечисление врагов светлости займет много времени, и решаю распрощаться.

Следующие несколько суток складываются в какую-то дурную бесконечность, где я пытаюсь уместить полицию с бесконечными допросами и осмотрами машин, долгие телефонные разговоры со Славиком, поиск жилья, потому что проблема с козой никуда не делась, и репетиторов, потому что я не хочу провалить поступление в институт из-за маньяка.

В итоге все как-то, но складывается. Славик с Марфушей садятся на поезд, который должен прибыть через несколько дней. Козу удается отправить в Бирск на условно-попутном коневозе, правда, с какими-то загадочными пересадками через Казань и Саратов, и мы с братом тайно надеемся, что она где-то там и потеряется. Дом для Марфуши я снимаю в Пономаревке у директорской вдовы, я уговариваю ее на возможную козу с помощью двойной суммы арендной платы и жалобного нытья про маньяка.

Опознание автомобиля проходит удачно: я идентифицирую машину маньяка как Buick Roadmaster Sedan 1936 года, и следователь даже немного удивляется, как же я там поместилась в багажнике. Вот только проблема в том, что по полицейской базе таких машин в Бирске не числится, а номер, чтобы пробивать по всей губернии или даже империи, я не запомнила. Модель дорогая, но не уникальная, аристократия часто на таких ездит. Единственная надежда на то, что автомобиль всплывет в одном из трех бирских автосервисов, но рейды туда не дают ничего, кроме обещаний владельцев сообщить, если похожий автомобиль поступит на ремонт. Только я сомневаюсь, что маньяк – полный идиот. Скорее всего, он уже убрался вместе с машиной из Бирска, если не из губернии. Впрочем, поиски продолжаются.

Пересекаться со Степановым удается редко. Он тоже занят допросами, к тому же у него появляется много хлопот с приехавшей из Уфы родней погибших. Бирский морг не особо загружен, так что тела с экспертизы отдают очень быстро, и все уже готовятся к отпеванию и похоронам. Светлость, конечно, не может остаться в стороне, помогает материально и участвует в организации.

Похороны Евдокии Ильиничны и Ларисы отпечатываются в памяти отпеванием в церкви на Галкиной горе, двумя аккуратными могилками на городском кладбище, многочисленной заплаканной родней, мрачным Степановым в черном пиджаке и с холодными глазами.

Поминки проходят в доме у сестер. Мы со светлостью тоже там присутствуем, но недолго, потом прощаемся и выходим. Останавливаемся у открытых ворот.

Степанов съехал отсюда в первый же день и пока живет в гостинице, так что расходиться нам придется в разные стороны. Но мы пока не уходим, а останавливаемся у забора и смотрим на оставшихся людей, молча переживая гнетущее впечатление от церемонии.

– А вы, Ольга Николаевна, знаете, что установила экспертиза? – произносит наконец светлость. – Я вам, кажется, не рассказывал.

– Нет. Не успели.

Когда бы? Я его кроме похорон, можно сказать, и видела только в полиции, в соседнем кабинете. Заглянула поздороваться, получила приглашение на церемонию и все.

– А хотите? – осторожно спрашивает светлость, и, поймав мой вопросительный взгляд, уточняет: – Просто вы выглядите уставшей. Я не буду поднимать тяжелые темы, если вы не хотите.

Я улыбаюсь, наверно, впервые с самого утра, и прозрачные глаза Степанова тоже теплеют. Холод уходит.

– Все в порядке, Михаил Александрович. Я просто опять не выспалась. У Славика и Марфуши был поезд в три утра по Москве, по-нашему это в пять утра. Я сидела на Главпочтамте, чтобы быть на связи, если у них там что-то случится. Но ничего страшного, я еще немного поспала перед отпеванием.

Светлость понимающе улыбается. Тут вроде напрашивается фраза, что нужно больше отдыхать, но когда бы? Неделя выдалась неудачной: началась с бессонной ночи в полиции и заканчивается бессонной ночью на Главпочтамте.

– Так что насчет Евдокии Ильиничны и Ларисы? Что нашла экспертиза? Криминал?

– Даже не сомневайтесь, Ольга Николаевна, – светлость смотрит налево, на ту самую соседскую баню, где погибли бабушки, и я решаю подойти, посмотреть.

С тех пор ее ни разу не топили, и соседка даже перестала закрывать ворота, чтобы не открывать их каждый раз, когда полиции это понадобится. Хотя они там и были скорее для галочки – забор полуразобран, и все спокойно заходят.

– Евдокию Ильиничну с Ларисой Ильиничной закрыли в парилке и снова растопили баню, пока они мылись. Заслонка была сломана, и они не угорели, а погибли от жары, – вполголоса рассказывает светлость, и тут из дома выходит соседка в уличной одежде и с сумкой в руках. – О! Александра Ивановна! А можно мы зайдем в баню, посмотрим?

– Да пожалуйста, только разуйтесь и дверь потом прикройте, – бурчит соседка. – Я на работу.

– Спасибо. Я понимаю, как вас это утомило, но мы быстро.

Мы разуваемся, оставляем обувь в предбаннике. Я ступаю босыми ногами по доскам, светлость остается в носках. Мы идем к печке, осматриваем заслонку – по-прежнему не работает.

– Была бы закрыта, может, погибли бы быстро, – тихо говорит светлость.

– А как их заперли? – спрашиваю я, осматривая маленькую, тесную баньку на два отделения: предбанник и моечную, она же парилка.

– Занесли в баню вот эту большую колоду, она стояла на улице для растопки, и подперли дверь в парилку, – говорит светлость. – Вот, взгляните. Мне даже так ее сдвинуть тяжело, а если будет за дверью, так это вообще без шансов. И бабушки тоже не смогли. А если кричать, то в доме не слышно.

Колода действительно немаленькая: по сути это огромный кусок бревна. Светлость рассказывает, что его как квартиранта хотели подрядить ее распилить, по-соседски, но он отказался. А теперь это, получается, вещдок. Но в полицию его из-за веса и размера никто не потащил – хранить негде. Сняли отпечатки пальцев, составили описание и оставили в бане со строгим наказом не распиливать, пока дело не закрыто.

Я толкаю колоду и понимаю, что отодвинуть ее нереально, по крайней мере, мне. Должна быть просто богатырская сила.

Мы со светлостью заходим в парилку, осматриваемся. Тут нет окна, но не темно – свет пробивается сквозь щели. Чтобы мыться, сюда берут керосинку, а сейчас мы просто не закрываем дверь.

Значит, убийца подкараулил квартирных хозяек светлости в бане, дождался, когда они зайдут в парилку, подпер дверь колодой и растопил печку. Скорее всего, еще и помог огню разгореться с помощью дара или какой-нибудь горючей жидкости.

По спине пробегают мурашки. Бедные женщины! Интересно, как долго они смогли продержаться в жаре? Был ли шанс?

– Не думаю, что долго. Видите, какая тут печка? Они и заслонку до сих пор не починили, потому что и без нее все прекрасно нагревается. И мы с Фанисом Ильдаровичем уверены, что у убийцы был дар… кто тут?

Быстрые шаги, вижу, как светлость оборачивается и хватается за оружие, но не успевает ничего сделать: дверь захлопывается, отрезая нас от света, и я слышу скрежет.