На задворках Империи (СИ) - Самтенко Мария - Страница 32

И волей-неволей приходится возвращаться к показаниям Прошки. Строго говоря, это неудачный свидетель, потому что его показания можно разделить на две части: собственно факты (примерно одна десятая часть) и зловещие знамения (девять десятых).

Это, например, жуткий туман в тот день, когда Николай Реметов-Черкасский погиб в автокатастрофе, и еще в день смерти отца Никона. Собственно, Прошка и запомнил про туман со слов отца Никона, тот сокрушался, зачем вообще ехать по горной дороге в такую непогоду – а потом такой же жуткий туман лег на землю в тот день, когда отца Никона обнаружили мертвым, задохнувшимся в сероводородном источнике. Потом еще кровавая луна и мечта Кунсткамеры – родившийся незадолго до гибели отца Михаила теленок с двумя головами. Сам отец Михаил, кстати, отчитал Прошку за приверженность глупым суевериям по поводу этого теленка, но потом умер, так что наука впрок не пошла.

Если перейти от знамений к фактам, получается, прямо скажем, негусто. Из интересного только то, что, когда отца Михаила вытащили из реки Псекупс, он был в сознании и дважды повторил, что упал со скалы Петушок сам и никто его не скидывал. Это слышал и оказавшийся на месте происшествия Прохор, и представители полиции. Отец Михаил умер уже в больнице, но до последнего стоял на своем: он сорвался сам, оступился и упал. Почему, интересно, он так говорил? Действительно упал сам? Или хотел выгородить убийцу? Поди разбери.

На всякий случай я спрашиваю Прошку, не говорили ли что-то отец Никон и отец Гавриил перед смертью, и служка отвечает, что нет: обоих он нашел уже мертвыми. Отец Никон лежал в источнике, отравленный сероводородом, и сам Прохор едва не надышался, пока вытаскивал тело. Отец Гавриил тоже был мертв – единственное, Прохора удивила кровь, служка-то думал, батюшка задохнулся в дыму.

В общем, пользы от этих рассказов немного, зато после беседы с церковным служкой у меня появляется еще одна версия, свеженькая. На закусочку. Просто потому, что уши ее фигуранта торчат отовсюду. Что, если и моих родных, и священников убивал сам Прошка? Но я не представляю, зачем.

Глава 39

– По Реметовым, Ольга Николаевна, ничего полезного. Никаких личных врагов на три поколения назад. Знаете, это нормально: не всем же их заводить.

Голос Степанова в телефонной трубке звучит спокойно и мягко, а вот на версии насчет Прошки он очень повеселился. Но все равно спросил, не отирался ли подозрительный служка возле княгини или Николая Реметова-Черкасского – и получил отрицательный ответ. Впрочем, я и сама это проверила в первую очередь, а то расклад был бы другой.

Пару дней назад я поняла, что завязла в этом дурацком расследовании, и рискнула написать светлости телеграмму с вопросами насчет Реметовых. Подумала, может, ему удастся что-нибудь вспомнить или найти. Всегда есть риск, что он не захочет отвечать или окажется слишком занят, но за спрос не бьют. Даже я.

Степанов написал, что поищет, а через несколько дней решил позвонить, и мы уже десять минут сплетничаем, обсуждая Реметовых, как две старые бабки.

Не представляю, во сколько светлости обходится междугородний телефонный звонок из Петербурга в Горячий Ключ. Кстати, не уверена, что в нашем мире в сороковые годы вот так звонили по межгороду – там, кажется, были телефонные будки. Впрочем, я не в первый раз замечаю, что технологическое развитие этого мира отличается от моих представлений о нем в лучшую сторону. Толи это связано с тем, что магия подстегивает технический прогресс, позволяя преодолевать некоторые ограничения, то ли повлияло отсутствие революции и гражданской войны. Хотя Первая мировая война тут затянулась еще на три года и оказалась еще более тяжелой и кровопролитной, чем в нашем мире.

– А если в целом по ситуации, Ольга Николаевна, то у меня есть довольно скверный совет, – осторожно говорит Степанов. – Достаточно опасный, чтобы доставить вам неприятности, если вы решите ему последователь, и достаточно безнравственный, чтобы стоить мне вашего расположения. Дворянин, разумеется, не должен такое советовать.

Мне страшно хочется пошутить про бордели. Держусь из последних сил, и только потому, что светлость очень серьезно отнесся к моему рассказу про смерть родителей и их духовников. Можно сказать, со всем опытом человека, на которого покушались восемнадцать раз.

– Так что же вы предлагаете, Михаил Александрович?

На самом деле, мы уже многое обсудили. Например, светлость навел меня на мысли про тайну исповеди. Неудивительно – он же недавно перечитывал Честертона. Что, интересно, Степанов хочет предложить? Особенно вдохновляет «дворянин не должен советовать».

– Мне кажется, вам стоит залезть к дяде и порыться в его документах. Просмотреть вообще все, что есть, – доносится из трубки. – Просто я успел немного изучить вас и знаю, насколько это может быть вам неприятно. А нанимать кого-то – небезопасно.

Степанов, конечно, прав, причем по обоим пунктам. Думать о том, что мне нужно влезть в комнату человека, который мне доверяет, и порыться в его личных вещах, неприятно. Но залезть туда все же надо. Может, у Реметова найдутся недостающие фрагменты мозаики? Я же нашла у него письмо Шереметевых.

– Ольга Николаевна?

– Что… а, простите! Все в порядке! Вы правы, я давно должна была это сделать. Совершенно вылетело из головы.

Светлость извиняется за настойчивость и сомнительные советы, хочет прощаться, и вдогонку я спрашиваю про мышьяк. Надо же довести вопрос до конца! В итоге светлость еще три минуты рассказывает, как за эту неделю он приобрел и с блеском подтвердил репутацию истеричного идиота, разругавшись с друзьями и лечащим врачом. Не в последнюю очередь потому, что отнес в лабораторию срезанные еще в поезде волосы – что многие близкие восприняли как личную обиду и недоверие.

– И что, яд подтвердился? – спрашиваю я, невольно понизив голос.

– Да.

Несколько коротких фраз: снова мышьяк, и снова у Вячеслава Реметова, светлость надеется, мы со Славиком просим ему такое наглое использование его фамилии. А еще Степанов подозревает кучу народу, но конкретных улик и показаний против кого-то нет. На работе он поменял кабинет, и его сочли параноиком. Охрану пока не поменял, но собирается, когда подберет кого-то. И еще специфическое лечение вдруг стало помогать, и уже не так болят ноги, и на работе светлость обходится без обезболивающего. Но…

– Представляете, на меня страшно обиделся Голицын! Это же он советовал того оккультного врача, любителя пиявок! А впрочем, плевать… Герасим? Посетители? Минуточку! Ольга Николаевна, спасибо за беседу.

Светлость прощается с теплотой в голосе, и еще раз напоминает, что я обещала держать его в курсе расследования. Хотя бы телеграммой, если неудобно звонить. И что у него нет возможности ездить из Петербурга сюда постоянно, но, если что-то пойдет не так, желательно иметь фору несколько дней. Не поезд, так прилететь.

Эти слова почти заставляют меня пожалеть о том, что я не рассказала светлости раньше. Почти. У него хватает забот с собственным мышьяком.

Прощаюсь, опускаю трубку на рычаг и иду на кухню, к поедающему блины Славику. Он, кстати, сначала пытался подслушивать, но я его заметила и прогнала.

– Что, Олька, закончила? – фыркает брат. – Я так долго даже с Никитой не разговариваю!

– Разговариваешь, не ври, – отмахиваюсь я. – Еще и дольше в три раза. Напомни, когда твоего отца звали в гости с ночевкой? Мне нужно будет ненадолго уйти из дома.

Глава 40

Увы! Новое направление тоже оказывается тупиковым. Стоит несколько дней выслеживать Бориса Реметова, потом договариваться со Славиком, чтобы он постоял на стреме, пока я лазаю в документах дяди, чтобы не увидеть у дяди ничего, проливающего свет на загадочные смерти!

С братом, кстати, я договариваться не планировала. Просто в какой-то момент поняла, что Славик заподозрил неладное из-за мои расспросов, и решила рассказать, чтобы не получилось как в прошлый раз. В результате он героически стоит у двери в Реметовский кабинет и сурово бдит, чтобы я не прихватила никаких документов с собой. Только на таких условиях брат согласился помогать.