Кому много дано. Дилогия (СИ) - Каляева Яна - Страница 68

– Не знаю, о чем вы.

– А я сказал – о чем! – Карась фыркает. – В аномалию, говорю, ребята без тебя пойдут. Мало ли что может случиться? О них забочусь! Егор! Ты бы, как хороший товарищ, поделился с администрацией сведениями о своем… договоре . Всем бы спокойнее было. Понимаешь?

– Понимаю, что вы пытаетесь меня развести. Еще и шантажируете исподволь – мол, с друзьями что‑то плохое произойдет. А Фёдор Дормидонтович в курсе? Вообще‑то, тут каждая голова – суперценный ресурс и ваша с ним общая ответственность!

Карась дергает щекой, косится отчего‑то трусливо на портрет Грозного. Потом начинает помаленьку темнеть, как та Марфуша. Ненадолго хватило в нем «доброго полицейского»!

Но в это время раздается стук в дверь. Охранник.

– Строганов тут у вас? Прибыли за ним…

Напоследок я не выдерживаю:

– Вольдемар Гориславович! Кофе снимите уже с огня – он не должен кипеть вообще! Кофе‑то ни в чем не виноват!

…Эх, так и не попробовал!

* * *

Охранник меня потащил «на выход» – пришлось безапелляционно заявить, что я сначала в уборную.

– Эффект капучино, господин начальник! Слышали?

Допускал, что шибанет током – нет, прокатило. Только поржал. Всё же смягчаются, смягчаются нравы у нас в колонии. Я добежал до корпуса, нашел Карлоса. Коротко пересказал ему угрозы Карася. Серега, покачав головой, кивнул:

– Да, если что, аккуратно будем.

– И Немцову про всё это расскажи.

– Само собой. Вали давай, мажор. Сгущенки в общак привези, понял? – типа шутит, снова на грани фола.

Ткнул его кулаком в плечо – ощутимо, чтобы не зарывался, – и обратно.

Так‑то Карлос самый четкий в отряде. Такие вот штуки – сложные взаимодействия с администрацией – лучше всего проговаривать именно с ним. Остальные точно накосепорят.

В корпусе, который рядом с воротами, в комнате с зарешеченными окнами и большим столом меня ждет Длинный, желчно кривится, надменно поправляет очки. А рядом с ним…

Коротышка в клетчатом костюме и золоченом пенсне, с зализанными рыжими волосами и претенциозными усиками. Немногим старше земного меня, под тридцатник ему.

– Егор Парфёнович! Друг благородный! Ну наконец‑то!

Длинный недовольно кривится, но рыжий, вскочив со стула, торпедой летит прямо ко мне и протягивает ладонь.

– Николай!

Рукопожатие нормальное, крепкое.

– Где там еще нужно подписать? Давайте!

– Всё уже давно подписано, господин Гнедич, присядьте, – морщится Длинный. – Сейчас нужно перепрограммировать браслет Строганова, это займет время. Потом заберете воспитанника.

– Ну так поспешайте! Нечего здесь промедлять!

На столе у Длинного уже знакомый прибор – чемоданчик с экраном и кнопками. Кладу руку рядом с ним. Старший надзиратель, развернув монитор подальше от меня и Гнедича, клацает клавишами. «Вектре бы этот чемодан», – приходит хулиганская мысль.

Николай, не обращая на Длинного ни малейшего внимания, словно тот не надзиратель в колонии, а официант в ресторане, болтает со мной.

– Будем «на ты», Егор Парфеныч? Без чинов? Славно! Мы с тобой, получается, дальние родственники. Скольки‑то‑там‑юродные братья, ага? Или я получаюсь дядя? Точно, мне так говорили! Я – твой дядя по отцовской линии, а ты – племянник. Но это неважно! Неважно! Главное – мы родня. Нашлись, познакомились! Как же там было… «Ты всё мне теперь – и отец, и любезная матерь, и брат мой единственный!» Да! – вскочив, дядя приобнимает и треплет меня за плечи.

Снова плюхается на стул и продолжает, переключившись на рассказ о семье. Внимательно слушаю.

– … Я ведь в Сибири недавно! Так‑то наше семейство на Урале доменными землями владеет. Бывшие соляные промыслы, то, сё… Теперь туристов туда возим! Плюс, конечно, логистика по Тракту. Тут теперь тоже всё сложно: слыхал, наверно? Над аномальными участками меньше контроля, зато конкуренты возникли – компания «Зеро», так их растак! Сплошь нулёвки, катаются через Хтонь запросто. Да и ордынцы караваны из фур гоняют только за здрасьте! Тяжелые времена настали после… хм… исчезновения Парфёна Сергеевича! Особенно для тебя. «Что же теперь испытает, лишенный родителя, бедный Астианакс наш?» А?

Длинный бурчит что‑то себе под нос про «жемчуг мелковат» – финансовые проблемы одного из дворянских родов его явно не трогают.

Я аккуратно отвечаю, обходя тему пропажи Парфёна:

– Ну… Связность торговых маршрутов – дело стратегически важное для державы. Ездят без проблем – хорошо.

– Вот бы оно еще для нашего кошелька хорошо было, – подмигивает Гнедич. – Ладно, об этом потом.

Тем временем мой браслет издает долгий писк – первый звук, что я от него услышал за всё время.

– Настройка завершена, – мрачно говорит Длинный. – Господин Гнедич, да сядьте вы! Я должен еще раз проговорить для вас и воспитанника все условия и ограничения. Таков протокол.

Николай легкомысленно машет рукой, снова плюхается на шаткий стал.

– Итак. Строганов. Тебе предоставлено право покинуть пределы колонии по специальному регламенту, под твою личную ответственность и ответственность принимающей стороны, – он кивает Гнедичу, – в данном случае это родня. Ответственность за нарушение регламента – уголовная. Запрещаются любые попытки воздействия на браслет. Запрещается перемещение на территории, не входящие в список заранее согласованных для пребывания. А это… – Длинный морщит лоб, – доменные земли Строгановых в сервитуте Тара, плюс автомобильная трасса в сервитут.

– Плюс земли самого сервитута! – торопливо вставляет Гнедич. – Я указывал в прошении! А как же по центру Тары не погулять в Рождество?

И под столом что‑то характерно звякает.

– Ну если только по самому центру, – тянет Длинный, снова стуча по клавишам, – в радиусе полутора километров от верстового столба, который считается нулевым, у почтамта…

– Трех километров! – и еще один звяк.

– Верно, трех. Вижу.

Длинный ударяет по кнопке, как пианист берет финальный аккорд, и захлопывает чемоданчик.

– Всё, Строганов. Можешь идти. Забирайте его, господин Гнедич… И самое главное – через пять дней должен быть здесь, как штык.

– Разумеется!!!

Николай, схватив с соседнего стула шубу и трость, тащит меня наружу.

В мир, где я еще никогда не бывал, если так подумать.

– Одежку Ульяна тебе подобрала! В машине куртку накинешь – чтобы была без номера, ну а дома уж совсем переоденешься!

Под тем стулом, где он сидел, на полу остаются лежать два увесистых кожаных кошелька. Точно два яйца отложил.

* * *

Дорога до Тары – длинная. И, по словам нашего водителя, совершенно убитая.

– Зимой на «Урсе», конечно, оно ничего, если не замело. А на какой‑нибудь колымаге в распутицу – х‑ха!

Что ж, понятно теперь, почему у нас в октябре две недели половины предметов не было.

– Не, ну дальше будет получше, после Седельниково, – ободряет водитель. Там уж не только ваши ездят!

Водитель – крепкотелый кхазад, похожий на Шайбу, только чернобородый. А «Урса» – это, как оказалось, пафосный внедорожник, на котором за мной прикатил свежеобретенный дядюшка. Реально, крутая тачка. Огромная, черная, представительная, точно медведь гризли. И, кажется, бронированная. Удивительным для меня оказался бесшумный ход – но в колонии я уже успел выяснить, что на Тверди большинство машин – это электромобили, обычное дело. Поэтому ничего не ляпнул.

Вообще, я больше старался слушать – и кхазада, который, если ему давал Гнедич, пускался в пространные рассуждения о политике Тарской управы (неправильной) и экономике всей Омской губернии (неэффективной). И самого Гнедича, который соловьем разливался обо всем подряд, демонстрируя абсолютное дружелюбие.

– Рад знакомству, Егор. Не только с тобой, если честно! Рад знакомству с твоей теткой Ульяной. Это… прекрасная женщина. Вот сейчас говорю серьезно! Ты не подумай, племяш, будто я трепло. Просто тактика у меня с людьми такая – профессиональный балабол‑задушевник. Цитатами всех окормляю античными, хе‑хе‑хе! Но, заметь, в колонии я сугубо об общих вещах трепался. А вот сейчас – о личных, всерьез. Серьезные чувства к тетке твоей испытываю, а не просто помочь тебе хочу. Понял?