Кому много дано. Дилогия (СИ) - Каляева Яна - Страница 14

В общем, после оглашения приговора, покуда меня везли с Сахалина в Сибирь, я за короткий срок всякое повидал. И земские вагонзаки со скрытно там установленным негатором магии, который один сто́ит как весь вагон: духота, в коридоре служивые гремят ботинками по металлу, и купе у конвоя не сильно комфортнее, чем у зэков. И опричные «телепорты особого назначения» — из изолятора в изолятор, по цепочке, под механические команды ИскИнов Тюремного приказа. И огромного бородатого мужика с табличкой на груди «Лиходей», которого на телеге доставили к вагонзаку из какой-то окрестной юридики.

И вот — Тарская колония. Сюда меня везли в обычном крытом грузовике какие-то киберказаки из Тарского сервитута: аугментированные, но в папахах, с самыми настоящими шашками на плечевых портупеях. Ну и с негатором, конечно. Хотя я не собирался сбегать…

— Раньше-то тут у них строже было, — проронил тот казак, что побольше, когда я вылез из кузова. — При Строгановых. Расхлябались.

Мы стояли во внутреннем дворе учреждения, в контрольно-пропускной зоне. Вдали маячили водонапорная башня и вышка, а тут — забор из бетонных плит с чахлой колючей проволокой и приземистое строение, обшитое ржавой жестью. Над внутренними воротами вязь: «ОМУ НОГО ДАДЕНО С Т ГО МНОГО И СПРОСИ СЯ» — каждая буква на отдельном жестяном ромбике.

— Угу, — ответил второй казак, поменьше, но с более пышными усами. — Хозяина нет. Спросить некому. С этих, которым дадено.

— Бардак. Хлеще, чем в сервитуте в нахаловке.

— Ты не путай! В сервитуте у нас не бардак, а синергетическая самоорганизация.

Под эти философские разговоры я был передан местной охране, а потом парни с шашками еще немного поругались с парнями с дубинками на предмет того, какие должны быть сопровождающие документы — цифровые или бумажные.

Потом барак. Ну то есть, конечно, корпус — очень приличный, не считая примет упадка, которые обнаружились тут повсюду.

Кормежка, степень суровости распорядка и толщина матраца на нарах — все это мало меня беспокоило. Ну ладно, насчет кормежки соврал. Но вообще в последние годы я привык к аскезе…

А вот соседство по камере! Или вернее сказать — по комнате? Нет, скорее по камере, учитывая распорядок, решетки на окнах и тяжелые двери с «кормушками», которые намекали — в столовую могут и не повести.

Плохих соседей я боялся больше всего. Я привык к одиночеству — за время, которое в Поронайске служил смотрителем маяка. И на пересылке, как правило, был отдельно — маг же! А вот в колонии…

Когда та самая дверь у меня за спиной захлопнулась, я увидел, что камера — на четверых.

Нарами те лежанки, что здесь были, язык не поворачивался назвать. Кровати. Грубо сваренные кровати, прихваченные к стене.

— Всем… добрый вечер, — сказал я, подавив идиотский порыв брякнуть чего-нибудь с блатным колоритом. Наверное, он возникает у каждого, кто первый раз… вот так вот переступает порог подобного помещения. Чувствуешь себя полным кретином.

— Хуеморген! — лязгнули с левой нижней кровати, и сверкнул алый огонек. — Давай кружку!

— О-о! — раздался скрипучий писк справа, из завешенного, точно в плацкарте, отсека. — Новенький!

Потом простыня-занавеска отвернулась и на меня желтыми глазами уставился мутант размером с медведя.

А на верхней кровати сосед храпел, высунув из-под одеяла тощую зеленую пятку и длинный нос. Храпел так, точно все нормально!

…И все, конечно же, оказалось нормально. Слева снизу — кхазад Лукич, обладатель выдающейся бороды, четырех протезов и трех имплантов, и сам «черный» имплантолог, что он немедленно и поведал. Только потом я узнал, что последний клиент Лукича помер у него на столе, под ножом.

Справа снизу — Солтык Маратович. В детстве я так представлял себе подкроватного монстра: огромный, горбатый, мохнатый, с круглыми глазами. Солтык был именно вот такой. Невзирая на жуткую внешность — результат мутаций — он оказался моим коллегой-ученым, специалистом по аномалиям. К счастью, коллега меня не узнал. А еще у него был тонкий, визгливый голос, неожиданный при его наружности.

Наконец, сверху слева — Шурик. Так представился тихий худой гоблин с цепким взглядом, слегка напомнивший мне паука-косиножку под потолком.

Персонал колонии — те, кто работал с воспитанниками — это тоже был тот еще винегрет.

Прикомандированные опричники — охрана. Наемные сотрудники: воспитатели, медики, «тыловая часть»… то бишь повара, кладовщики всякие — эти из земщины. Иные вообще внештатники, из города на автобусах приезжают, учителя, например. Помимо них, в колонии работают ссыльные. Отсидевшие где-то еще, а потом сосланные сюда (Например, колоритная парочка — Шрайбер и Шниткин, они же Шайба и Шнифт, с которыми я познакомился позже). Мы — такие, как я и мои сокамерники. Отбывающие собственный срок, но отправленные сюда на определенную должность. Как так, казалось бы? Очень просто.

Магию пустоцветам должны преподавать маги. И, например, контролировать производство артефактов должны маги. И выходы в Хтонь… И много чего еще.

А маги, особенно маги-преступники, особенно не пустоцветы… Это всегда особенная история. Любопытная, необычная биография. Отдельный случай.

А еще мы ценный ресурс. Государство магами не разбрасывается… Я, конечно, имею в виду тех из нас, кто не оказался казнен.

Я был приговорен к расстрелу, помилован, мог оказаться в закрытом магическом институте, секретной лаборатории… Но, кажется, судьи решили, что Макара Немцова, невзирая на его опыт и научные знания, лучше держать подальше от исследования аномалий. Потому что первая же моя попытка руководить такими исследованиями обернулась большой катастрофой с жертвами среди разумных. Вторая, неофициальная, обошлась без жертв. Но привела к потере контроля над добычей уникальных ресурсов, что для Государства оказалось даже и пострашнее. Разумных ведь бабы новых нарожают, а вот о промышленной добыче на Сахалине ценнейшей штуки, известной как «мумие», можно теперь забыть, и руку к этому приложил я.

Поэтому — больше нет. Теперь мне назначено обучать юных преступников-магов. Педагогическая стезя! Смена профессии в тридцать восемь. Я здесь.

Киборгизированный Лукич оказался специалистом по магической технике. Негаторам, усилителям, эфирным преобразователям. Тут, в колонии, он обслуживал эти устройства. Лохматый Солтык Маратович вел практические занятия в Хтони, правда, жаловался, что на деле они оборачиваются немудрящим сбором ингредиентов после выбросов. Шурик о себе рассказывал мало, но, как я понял, числился он инструктором по физподготовке. Отдельный и важный пласт подготовки для магов — и не только для боевых.

Вот только вся физкультура сводилась к пробежкам вокруг корпусов. В лучшем случае. В худшем — вместо нее воспитанники шли на работы, заряжать амулеты.

— Я уж не помню, когда чего дельное им давал, — зевнул гоблин и отвернулся к стене.

Ну что ж, понятно.

Порядки тут были совсем нестрогие: не запрещали ни спать в любое время, как Шурик, ни завешивать свое место простынкой, как коллега Солтык, ни после отбоя читать — сотворив огонек либо же, как Лукич, с планшета. Только что выхода в Сеть тут не было — так далеко наши вольности не простирались.

Со сном у меня сделалось худо. В жизни мне несколько раз приходилось убить разумного — магией либо пулей. Но до Поронайска это было иначе. В экстренной ситуации, грозящей гибелью мне или моим товарищами — когда или мы, или нас. Но не так, чтобы целенаправленно прийти — и убить, как я это проделал с Аркадием Волдыревым, он же Сугроб… Там, на краю света, на Сахалине.

И кошмары, бывало, мне снились еще до того, как я убил Волдырева. Но их стало больше. Лидировал, собственно, сон об убийстве — но в котором само убийство никогда не показывали, а награждали меня только чувством исключительной безысходности, невозвратности, совершенной тяжелой ошибки, которую не отменить. Это чувство после таких кошмаров я вытряхивал из башки еще полдня.

И, кажется, двое моих соседей чувствовали что-то подобное. И каждый практиковал свой метод достичь облегчения.