Кому много дано. Дилогия (СИ) - Каляева Яна - Страница 120

– И что же ты отдал Чугаю?

– Страсть к игре. Азарт. Кураж… Сам чучелу эту умолял: мочи моей больше нет, забери, освободи от греха.

Ясно. Фаддей отдал йар‑хасут фундамент своей личности.

– И что, ради вот этих глупых игрулек ты подростков в рабство продавал?

– Ну почему сразу в рабство? На контракт… А кто не в рабстве в этой жизни? Это ж отрезки, им все равно кроме каторги ничего не светило. Там бы они и пары лет не протянули, а на контракте все зависело бы от них. Я давал им шанс. Всегда можно заслужить милость хозяина. Вот эта огненная эльфиечка – ну потерпела бы немного, а потом прыгнула бы к Агафурову в койку и зажила бы припеваючи.

Эх, а я уже почти начал эту гниду жалеть. Протягиваю включенный планшет.

– Ознакомься. Оригиналы в надежном месте. Если хоть волос упадет с моей головы – или с голов тех, кто под моей защитой – отправятся прямиком в Сыскной приказ.

Фаддей хватает планшет двумя руками и вчитывается. Даю ему минут десять и лениво спрашиваю:

– Н‑ну, что будем делать?

Родственничек откладывает планшет, выхватывает из кармана свой телефон и бледными губами шепчет:

– Я маме позвоню…

Черт возьми, это даже как‑то обидно. Я преодолевал, превозмогал, крушил мелких врагов, чтобы дойти до финального босса – а он маме звонит…

Фаддей тычет в смартфон – и тут же раздается бойкая мелодия. Из коридора.

Она быстро приближается.

Дверь открывается, и в кабинет не входит – вплывает Олимпиада Евграфовна. Это в ее руках – трезвонящий телефон. За ней семенит Карась, тащит чашку чая на блюдце.

– Егорушка, родненький! – ахает добрая бабуля. – Ну как ты, живой, целый? Я едва прослышала, что с тобою стряслось, сразу села в автомобиль и велела шоферу гнать со всей мочи!

Дважды моргаю – и смотрю на старуху так, как умею теперь. Челюсть падает – хоть рукой подбирай. Не то чтоб я многих успел разглядеть в подробностях для сравнения, но сразу ясно – передо мной такое, что редко встретишь. И хорошо, что редко.

Бабуля внутри – монолит. Огромная серая глыба. Никаких страхов, сомнений, подавленных и не очень устремлений – того, что делает нас нами.

Фаддей вскакивает со своего кресла, смотрит на мать со смесью надежды и ужаса. Кивает на планшет Немцова и сбивчиво блеет:

– Тут… я не думал, что так далеко зайдет… я очень виноват, мама. А они… вот.

– Замолчи, – холодно бросает ему Олимпиада, неспешно усаживается в попечительское кресло, берет планшет и бегло читает текст на фотографиях. Она уверенно перелистывает картинки – никакой тебе старческой робости перед техникой.

Долистав, Олимпиада поднимает глаза на сына. В ее взгляде нет ни гнева, ни ужаса, ни даже омерзения, а одно только слегка брезгливое разочарование. Фаддей бледнеет и отступает на пару шагов.

– Вон, – бросает старуха, и Фаддей, пятясь, выходит за дверь. За ним, прикинувшись ветошью, выскальзывает Карась.

Старуха прямо глядит на меня – никаких больше задушевных причитаний.

Кажется, вот это – настоящий босс.

Глава 23

Всем сестрам по серьгам

Олимпиада Евграфовна смотрит на меня, не мигая. Это нисколько не мешает ей неспешно подносить к губам фарфоровую чашечку.

Похоже, заговорить первым – наполовину проиграть. Но это же меня, а не Олимпиаду ждут опричники, чтобы документально зафиксировать свершившуюся инициацию – в Государстве Российском любое чудо должно быть оформлено согласно надлежащей бюрократической процедуре. Это, конечно, моя страховка на случай, если Гнедичи сгоряча попробуют устранить проблему самым простым способом – но одновременно и ограничивающий во времени фактор.

И все‑таки Олимпиада заговаривает первой, кивнув на планшет:

– Это ты принес, Егор? А разве воспитанникам разрешено использовать такие устройства?

Ухмыляюсь:

– Это, конечно, нарушение. Однако, полагаю, оно потеряется на фоне всех прочих. И вы понимаете, да, что уничтожение этого планшета ничего вам не даст? Один мой добрый знакомый регулярно пишет своему старому другу – так уж случилось, что занимающему не последний пост в Государевой опричнине. Вмешиваться в наши местные дела этот человек не намерен – но только пока у нас здесь не происходит ничего чрезвычайного. А вот если письма вдруг перестанут приходить ли их авторство вызовет хотя бы малейшие сомнения… знаете, маги, даже и оступившиеся – ресурс государственной важности. Продажа их частным лицам – дело серьезное. Вы знали?

– Ни я, ни Николай не знали ничего об этой афере,– отвечает бабуля, попивая чаек. – Это подтвердит хоть допрос под правдоскопом, хоть личная беседа с Государем. Да и банальная логика: маги – ценнейший ресурс, чрезвычайно глупо сбывать их на сторону за небольшие деньги, когда это богоспасаемое заведение дает возможность влиять на их жизни совершенно законными методами. Но Фаддей, действительно, пал жертвой алчности и порочных пристрастий. Разумеется, он должен ответить за свой проступок по всей строгости закона. Увы, такова уж порода Гнедичей.

Гнедичей? Да, забыл, что Олимпиада по рождению принадлежит к какой‑то другой семье. Бабуля говорит самым светским тоном – словно мы обсуждаем раннее цветение плодовых деревьев. А ведь она не может не знать, как караются преступления в Государстве Российском… Дворяне вроде бы освобождены от телесных наказаний, но это по обычным статьям Уголовного уложения, а торговля магами – особо тяжкое преступление, почти как измена Государю.

Держу покерфейс:

– Так что, я отправляю улики в Сыскной приказ? Как раз представители Надзорной жандармской экспедиции здесь, они и передадут.

Олимпиада приподнимает аккуратно подкрашенную тонкую бровь:

– Почему ты меня об этом спрашиваешь, Егор? Разумеется, таков твой долг, как и у всякого подданного Государя.

Не то чтобы я ожидал бури эмоций… но речь все‑таки о судьбе ее сына идет – кажется, единственного. Помнится, мы с Настей как‑то смотрели исторический сериал про Италию эпохи Возрождения. Там Борджиа осадили замок, вывели под стены сына Катарины Сфорца и угрожали убить его, если крепость не сдастся. На это отчаянная тетка Катарина задрала подол и прокричала что‑то вроде: «Убивайте, если хотите! У меня еще есть станок, чтобы сделать новых!»

Вот только когда я смотрел сериал, то был уверен, что Катарина не имела этого в виду на самом деле – так, фасон держала. А вот Олимпиада, кажется, всерьез. Ей правда плевать на сына – вернее, на то, что от него осталось после мены с ушлым Чугаем. Похоже, эта плюшевая бабуля и организовала мне то милое маленькое похищение по пути на каникулы в попытке выведать родовые тайны Строгановых – и от своего не отступится.

Собираюсь с мыслями. Раз воздействовать на материнские чувства не вышло, подбираю рациональный аргумент:

– Это ударит по репутации семейства Гнедичей.

– В некоторой степени – да, – легко соглашается Олимпиада. – Но в меньшей, чем ты, вероятно, полагаешь, Егорушка. Здесь, конечно, не Край Света, однако Сибирь издавна живет своим умом и своими интересами. Половина населения здесь – потомки ссыльных и каторжников. Нет того трепета перед Государством, как в центральной России. Да и магов, особенно юных и буйных, недолюбливают. Ущерб семейству Гнедичей, разумеется, будет нанесен. Но отнюдь не катастрофический.

Так‑так, «мадам, вы уже торгуетесь». Тоже беру деловитый тон:

– Нет ничего ценнее репутации рода. С одной стороны, злодей должен понести наказание, с другой – он все‑таки и мой родственник, путь и дальний. Так что всем будет лучше, если мы не станем вовлекать власти в семейные дела. У меня совсем простые условия, ничего рискованного или незаконного.

Олимпиада с видимым удовольствием допивает чаек:

– Излагай.

– Во‑первых, я не потерплю посягательств на меня, моих однокурсников или преподавательский состав. Никаких больше… дорожных инцидентов. Обратите внимание, я не требую привилегий – только соблюдения наших законных прав. Во‑вторых, я должен участвовать в принятии решения о судьбе каждого выпускника, что бы ни послужило причиной выпуска. Заметьте, я не сказал – определять его судьбу единолично. Но я должен знать, кого какое будущее ждет, и иметь право вето. Не беспокойтесь, я понимаю, что отнюдь не все здесь готовы стать частью общества. Но некоторые – готовы. И им не обязательно ждать второй инициации. Раньше, при Строгановых, в колонии действовала комиссия по представлению кандидатур на условно‑досрочное освобождение. Ее необходимо восстановить. В ее составе должен быть выборный представитель воспитанников, с совещательным голосом.