Военный инженер Ермака. Книга 4 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 18

— Придумаем. В Кашлыке места уже немного, но оно есть. Мужчины будут промышлять рыбу, пушнину. Женщины могут помогать с выделкой шкур, шитьём. Работа найдётся.

— Я не против, — медленно сказал Савва. — Люди работящие, лишними не будут. Но что скажет Ермак? Как-то надо с ним поговорить. Он такие дела, не обдумав, не решает.

Это была правда. Атаман Ермак — человек осторожный, каждый шаг просчитывает. Привести целый род остяков без его ведома — это может плохо кончиться.

— А если послать гонца? — предложил я.

Савва покачал головой:

— Пока доедет, пока обратно — две недели минимум. И дорога опасная. Татары, волки, метели…

— Без нас они снова в припадки впадут. А потом их еще и волки в том состоянии сожрут.

— Да понятно… — вздохнул Савва. — А припасов хватит? Зима долгая.

Этот вопрос меня тоже беспокоил. Запасы в Кашлыке не безграничны. Но выбора не было.

— Мужчины сразу на промысел пойдут. Рыбы в Иртыше много.

Савва встал, прошёлся туда-сюда.

— А что скажут соседи — вогулы и остяки из других родов? Они же этих боятся, как прокажённых. Говорят, заразное.

— Объясним, что не заразное. Что от голода и одиночества эта хворь.

— Ты объяснишь, а они послушают? — усмехнулся Савва. — У них свои шаманы, свои приметы. Скажут — русские привели бешеных, теперь все заболеем.

Я поднялся, посмотрел ему в глаза:

— Савва, нет времени советоваться. Либо мы их сейчас забираем, либо весной их можно будет всех хоронить.

Он долго молчал, потом кивнул:

— Ладно. Но если Ермак спросит — ты решение принимал.

— Согласен. Отвечу за всё.

— Тогда поговори с ними. Узнай, согласны ли вообще ехать.

Я нашёл Айне у чума вождя. Она помогала старой женщине готовить похлёбку. Увидев меня, отошла в сторону.

— Айне, мне нужно поговорить с тобой и вождём. Это важно.

Она кивнула, позвала Мункачи. Он вышел из чума, опираясь на посох. Мы отошли подальше от любопытных ушей.

— Я думал всю ночь, — начал я. — Есть только один способ спасти ваш род. Переехать в Кашлык.

Мункачи нахмурился.

— Спасибо, но… Что будет с могилами предков? Кто будет за ними ухаживать?

— Можно приезжать сюда иногда, проводить обряды. И духи предков поймут — вы уходите не по своей воле, а чтобы спасти детей и внуков.

— Другие роды не примут нас. Будут гнать, как больных собак.

— В Кашлыке власть русского царя. Там все равны перед законом — татары, остяки, вогулы, русские. Никто не посмеет вас обидеть.

Это было, конечно, высокопарной фразой, но не совсем ложью. Ермак действительно строго следил за порядком, не позволял притеснять мирных инородцев. И из чувства справедливости, и исходя из политических соображений.

Мункачи посмотрел на Айне, она кивнула. Потом вождь грустно сказал:

— Если остаться — смерть. Если уйти — может, жизнь. Мы поедем.

— Мудрое решение, вождь. Но нужно убедить твой народ. Не все захотят оставить родные места.

Айне покачала головой:

— Они пойдут. После того, что случилось, они боятся оставаться здесь больше, чем уходить. Злые духи завладели этим местом.

— Когда можете собраться?

Мункачи подумал:

— День или два. Нужно собрать вещи, разобрать чумы, подготовить нарты. У нас есть свои сани, свои собаки.

— Хорошо. Если надо, мы поможем. Савва выделит людей.

Вождь, пошёл к своему чуму. Айне задержалась.

— Максим… ты рискуешь. Если твой атаман не одобрит…

— Одобрит, — сказал я увереннее, чем чувствовал. — Ермак умный человек. Он поймёт.

Она посмотрела мне в глаза:

— Ты делаешь это не для выгоды. Почему?

Я пожал плечами:

— Не могу смотреть, как люди гибнут. Любые люди. И потом… мы пришли в эти земли не только за пушниной.

— Красивые слова. Надеюсь, они не останутся только словами.

Она ушла, а я остался стоять, глядя на суетящихся остяков. Весть о переезде уже разнеслась по стойбищу. Женщины плакали, мужчины хмурились, дети испуганно жались к матерям. Но никто не протестовал. Айне была права — страх перед новыми припадками оказался сильнее привязанности к родной земле.

Савва подошёл, встал рядом:

— Приказывай, что делать. Раз решился, надо действовать быстро.

— Выдели пять человек помогать с разбором чумов. Пусть остяки проверят нарты. И собак накормить как следует, дорога неблизкая, хотя они это и сами знают.

— Сделаю. А ты?

— Я составлю список — сколько людей. Чтоб Ермак знал.

Савва усмехнулся:

— Всё-таки опасаешься, что он будет против?

— Я уверен, что он поймет.

Работа закипела. Казаки и остяки трудились бок о бок, разбирая чумы, увязывая пожитки. Я ходил с берестяной грамотой, записывал: восемнадцать семей, семьдесят три человека, из них девятнадцать детей. Собаки, нарты, утварь, запасы вяленой рыбы и мяса.

К вечеру Мункачи собрал род у большого костра. Говорил долго, указывая то на меня, то на юг, где лежал Кашлык. Люди слушали молча, лишь изредка кто-то всхлипывал.

Потом встала старая женщина. Начала петь протяжную песню. Айне перевела мне шёпотом:

— Прощальная песнь земле предков. Просит духов не гневаться, обещает, что род вернётся, когда минует беда.

Песня была печальной, но в ней звучала и надежда. Остяки подхватили припев, их голоса слились в единый хор.

Я отошёл в сторону, чтобы не мешать. Это был их момент, их прощание. А завтра начнётся новая глава в истории рода Айне. Будут ли счастливы они в Кашлыке? Примут ли их другие? Не знаю. Но здесь у них не было никаких шансов.

Савва нашёл меня у края стойбища:

— Всё готово. Завтра с рассветом выступаем. Дай бог, за четыре дня дойдём.

— Дай бог, — повторил я.

Мы стояли молча, глядя на догорающий закат. Где-то там, за тайгой и снегами, ждал Кашлык. Примет ли он беженцев? Время покажет.

Глава 9

Морозный ветер хлестал по лицу, когда я вывел нашу колонну на последний участок пути. Позади остались дни тяжелейшего перехода по заледеневшей реке. Собачьи упряжки были перегружены и едва тащились. Семьдесят с лишним душ — мужчины, старики, женщины, дети.

У Саввы Болдырева к концу пути задергался левый глаз. И от постоянной суеты, и от непонимания, как нас встретят в Кашлыке. Я ему много раз говорил, что беру всю ответственность на себя, но он все равно переживал. И за успех этого предприятия (Савва был согласен, что остяков надо перевозить), ну и все-таки не хотел конфликта с Ермаком и другими по приезду.

— Эх, Максим, вот это мы придумали, — вздыхал он, оглядываясь на растянувшуюся позади вереницу упряжек. — Нарушили наши законы. Не посоветовались. Даже Ермак сам бы не стал один принимать решение, собрал бы круг.

— А что делать, Савва? — устало ответил я. — Уже разговаривали об этом много раз, и ты опять начинаешь. Оставить их там — значит обречь на верную смерть. Ты же все видел своими глазами.

Сотник почесал щеку и поправил саблю на поясе.

— Видел, не слепой. Но атаман приказал разведать да помочь, чем можем. А не весь род в Кашлык тащить! Про это разговора не было! Ох, начнется по приезду! Скажут, что у нас самих еды до весны едва хватит, а тут семьдесят лишних ртов!

— Успокойся, — ответил я. — Все будет хорошо. Рабочие руки лишними не будут. Мужчины будут охотиться, рыбачить. Женщины шить умеют, готовить. А главное — покажем местным, что русские не бросают в беде даже язычников. Это важнее, чем ты думаешь!

Болдырев покачал головой и отошел. С такими разговорами подходил ко мне только он, но я видел, что и остальные приняли мое решение, мягко говоря, с недоверием. И казаки, остяки-каюры. Казаки — из-за того, что в переполненном Кашлыке появятся новые люди, а остяки — что придется как-то делить теперь охотничьи земли с новоприбывшими, и как это все будет выглядеть, непонятно.

В общем, куда ни кинь — всюду клин, как говорит пословица.

…Когда впереди показались деревянные стены Кашлыка, я поднял руку и прокричал, останавливая колонну. Иртыш ко дню нашего возвращения здесь замерз настолько, что на реке можно было поставить целый танковый батальон (шучу). Ветер стих, дым из труб поднимался прямыми столбами в морозном воздухе.