Военный инженер Ермака. Книга 4 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 12

Савва Болдырев уже стоял возле собачьих упряжек, проверяя крепления. Заметив меня боковым зрением, повернулся и сказал:

— Готовы к выходу, Максим. Остяки собак накормили ещё на рассвете, теперь те рвутся в путь.

Я подошёл к нарте. Восемь упряжек выстроились вдоль берега. Каждую тянуло по десять лаек — коренастых сибирских собак с густой шерстью и умными глазами. Они нетерпеливо переминались с лапы на лапу, изредка взлаивая и дёргая постромки. Погонщики-остяки в малицах из оленьего меха успокаивали животных гортанными окриками.

Я посмотрел груз на ближайшей нарте. Мешки с сушёным мясом и рыбой, берестяные туески с жиром, связки сушёных грибов и ягод. В отдельном коробе — мой особый запас: хвоя и ягоды. Эти простые вещи могли спасти множество жизней. Цинга — страшный враг любого длительного похода и любой зимовки. Помимо прочего, она ослабляет организм и делает его менее устойчивым к тому же арктическому психозу (мерячению).

— Эй! — крикнул я в сторону Кашлыка. — Время вышло! По коням… то есть, по нартам!

Из ворот крепости потянулись мои люди. Двадцать казаков — те, кто должны были отправиться в поход. Суровые бородатые и обветренные лица, тулупы и малицы, арбалеты — многозарядники за плечами. Пищали решили с собой не брать. Да и вообще, надеемся дойти до племени Айне без приключений — татары, скорее всего, уже убрались в свои степи.

Айне отправилась с нами. Как мне показалось, ей хотелось оказаться на одних нартах со мной, но поскольку меня провожала Даша, она не стала рисковать и села в середину нашего каравана.

Спасибо тебе, девушка, огромное.

— Садись по нартам! — скомандовал Савва. — Поехали!

И, как в одной песне, махнул рукой.

Я забрался на головную нарту рядом с погонщиком — старым остяком по имени Ырбай. Он улыбнулся мне щербатым ртом и дёрнул за повод. Передовая собака — огромный чёрный кобель с белой грудью — взлаял, и вся упряжка рванулась вперёд.

Полозья заскрипели по снегу, набирая ход. Мы спустились с берега на лёд Иртыша. Река в этом месте была широкая и ровная, как стол, — настоящий путь-дорога. За нами один за другим выезжали остальные нарты. Собачий лай разносился над замёрзшей рекой и отдавался эхом от высокого правого берега.

Кашлык остался позади. Деревянные стены крепости, возведённой ещё ханом Кучумом, темнели на фоне серого зимнего неба. Дым из труб поднимался прямыми столбами — верный признак сурового мороза и безветрия. Хорошая погода для перехода.

Солнце поднялось выше, но тепла не прибавилось. Мороз крепчал. Собаки бежали ровно, дышали белым паром.

Позади остался последний дым Кашлыка. Впереди — бесконечная белая лента замёрзшего Иртыша, уходящая к горизонту. По берегам тянулась тайга — тёмная стена елей и кедров, припорошенных снегом. Где-то там, в сердце этого зелёного моря, ждали помощи люди Айне.

Ырбай что-то запел на своём языке. По всей видимости, какую-то дорожную песню. Остальные погонщики подхватили. Монотонная, тягучая мелодия странно успокаивала, сливаясь со скрипом полозьев и мерным топотом собачьих лап.

Так начался наш поход.

Холодный ветер гнал по степи первый снег. Отряд хана Кучума остановился на ночевку. Воины молча разбивали стан; их движения были медленными и усталыми после долгого перехода. Лошади, понурив головы, жевали пожухлую траву, спеша насытиться перед приходом настоящих морозов. Солнце уже скрылось за горизонтом, оставив лишь багровую полосу на западе, когда в расположение отряда вбежал дозорный.

Кучум сидел у костра в окружении мурз, обсуждая планы на зиму. За последний год хан заметно постарел: борода совсем поседела, глубокие морщины избороздили лицо. Борьба с русскими отняла много сил и здоровья. Но взгляд хана по-прежнему оставался острым и властным. Завидев запыхавшегося разведчика, он поднял руку, прерывая беседу.

— Говори, — коротко бросил хан.

Разведчик опустился на колено, тяжело дыша. Это был Карабай, один из лучших следопытов Кучума — татарин средних лет, умевший днями идти по следу, оставаясь незамеченным.

— Повелитель, казаки в Кашлыке готовят поход. Видел своими глазами: готовят собачьи повозки. С ними остяки из ближних улусов — человек десять, не больше. Они будут погонщиками собак. Куда поедут, непонятно, но ясно, что вверх по Иртышу.

Кучум нахмурился, пальцы его невольно забарабанили по рукояти сабли — старая привычка, выдававшая беспокойство.

— Куда собираются? Не к нам?

— Не ведаю точно, великий хан. Но отряд небольшой — казаков человек двадцать да остяки. Больше повозки не возьмут. Для серьезного похода маловато. Скорее всего, на какое-то дальнее зимовье.

Мурза Сейдяк, племянник хана, подался вперёд:

— Может, ясак собирать едут по дальним улусам? Они понимают, что мы уходим, поэтому самое время.

— Кто их знает, — возразил другой мурза, Али. — Русские хитры, как лисы. Притворятся, будто за ясаком едут, а сами сделают что-то другое.

Кучум поднялся, и его высокая фигура заколебалась в свете костра. Несмотря на возраст, он всё ещё был статен и внушителен. Медленно пройдясь вокруг огня, хан обдумывал услышанное. Воины почтительно расступались перед ним.

— Карабай, — обратился он к разведчику, — когда они выступают?

— Через несколько дней, повелитель. Точнее сказать нельзя. Может, их задержит погода.

Хан вслушался в темноту степи. Где-то вдали выл одинокий волк — зловещий знак. Кучум знал этих русских: упорных, настойчивых, желающих забрать всю Сибирь. С тех пор как пал Искер, прошло уже много лет, но надежды вернуть царство хан не оставлял. Каждая вылазка казаков могла быть и угрозой, и возможностью для того, чтобы наказать дерзких пришельцев на эту землю.

— Сейдяк, — повернулся он к племяннику, — возьми полсотни лучших воинов. Пусть идут наперерез русским. Так, чтобы казаки не знали об их присутствии. И сделай засаду. Выбери место и ударь. Русские думают, что мы ушли. Найди подходящее место на берегу и ударь.

Глаза Сейдяка блеснули предвкушением боя. Татарин давно жаждал дела, очень хотел проявить себя. Во время неудачного штурма Кашлыка он едва не погиб, и теперь появилась хорошая возможность отомстить.

— Но помни, — Кучум положил руку на его плечо, — действовать только из засады. Мы должны использовать военную хитрость. Русские не должны подозревать, что мы рядом.

— Я знаю науку войны, великий хан, — наклонил голову Сейдяк.

— То-то же. И ещё: остяков убивать на месте. Всех. Эти перевертыши нам не нужны. Они улыбаются и нам, и русским. А вот какого-нибудь сотника живым взять — удача. Тогда узнаем, что русские замышляют и чего можно ждать.

Завыл волк. Воины поёжились, больше от суеверного страха, чем от холода. Волк перед походом — дурной знак.

Кучум усмехнулся:

— Волки воют — значит, будет добыча. Мы сами как волки: бьём из тени, нападаем стаей.

Он обратился к Карабаю:

— Ты с ними пойдёшь. Дорогу покажешь, места для засады найдёшь. Эти края ты знаешь лучше всех.

— Слушаюсь, великий хан.

— И вот ещё что, — продолжил Кучум. — Никто не должен знать об этом отряде. Для всех прочих Сейдяк с воинами ушёл в дальний улус. Если русские прознают, всё пропало.

Мурзы кивнули.

— А потом догонишь нас, — сказал хан. — Принесешь весть о своей победе и связанного казацкого сотника.

Кучум опустился на расстеленный ковер. Старые раны ныли, годы брали своё. Он смотрел в огонь и видел картины былого величия — Искер, полные сундуки дани, покорные улусы от Урала до Оби.

— Иди, готовь людей, — распорядился хан. — И скорее выступайте. Может, от успеха твоего похода зависит наше будущее.

Сейдяк поклонился и скрылся в темноте, где слышались голоса воинов. Мурзы и советники тоже ушли. Кучум остался у костра один. Он думал о том, что каждая зима может стать для него последней, что силы постепенно тают, как снег весной. Но пока он жив, борьба продолжится.

В степи снова завыли волки, и хан Кучум мрачно улыбнулся. Да, они были как волки, готовые вцепиться в горло врагу. Эти казаки ещё узнают, что значит идти по землям, где каждый куст может скрывать стрелка, а каждый изгиб реки — засаду.