Казачонок 1860. Том 2 (СИ) - Насоновский Сергей - Страница 45

— Не нравится ему что-то, — ответил я. — Пойдем аккуратнее.

Мы обошли большую серую глыбу. Аслан, видно, решил себя испытать, прибавил шаг. Плечи у него ходили, дыхание стало сиплым, но он упрямо лез вперед.

— Эй, герой, — окликнул я. — Не забывай, что тебя еще не так давно с того света вытаскивали.

— Все хорошо, Гриша, — отмахнулся он. — Чуть-чуть осталось.

Он показал рукой как раз на бурелом. Там, если приглядеться, меж яблонь темнел небольшой карман, ниша в склоне. Место неплохое, чтобы от ветра спрятаться.

— Аслан, погоди… — начал я.

Не успел.

В бурьяне что-то громко хрустнуло. Сухие стебли разошлись в стороны, будто их ногами развели. Сначала выкатилось рычание — глухое, грудное, — а уже потом сама туша. Медведь выскочил резво. Небольшой, коренастый, шерсть вздыблена, глаза красные от злости.

Аслан только успел обернуться. Сделал шаг назад, споткнулся о камень.

— Ложись! — рявкнул я.

Джигит дернулся в сторону, но медведь уже был на половине прыжка. Передние лапы тянулись к Аслану.

Я сорвал с плеча винтовку. Понимал: выстрел с такого угла — шанс зацепить и Аслана. Но медлить было нельзя.

Я нажал на спусковой крючок.

Глава 20

Пьяный медведь

Палец лег на спуск. Мелькнуло: один неверный щелчок — и могу остаться без друга. Я выстрелил. Удар по плечу, короткий грохот, эхо разлетелось по балке. Медведя дернуло, но зверь все равно успел долететь до Аслана. Уже не прыгал, а валился. Джигита сбило с ног.

Туша зверя краем задела Аслана и повалилась в сторону, срываясь в яму, поросшую бурьяном. Пыль, треск сухих стеблей, запах гари от выстрела — все смешалось.

— Живой⁈ — я уже орал, сам себя не слыша.

— Кажется… да, — выдохнул Аслан. — Мать честная…

Держа винтовку наперевес, я подошел ближе. Медведь еще был жив и пытался подняться, выбраться из ямы. Пришлось разрядить в него еще четыре патрона из барабана моей винтовки.

Потом наступила тишина. Где-то сверху нервно крикнул Хан, сделал круг и сел на сук сухого дерева, уставившись на нас.

— Ну как же так, Хан, — укоризненно пробурчал я. — Ты же за разведку отвечал — и проморгал.

Сокол нахохлился и отвернулся. Понял он мою претензию или нет — уже не важно. Но то, что сапсан вполне мог предупредить, — факт. Впрочем, и зверь, видно, маскировался хорошо: мы его тоже толком не разглядели.

— Вставай, джигит, — я протянул руку.

Аслан с трудом поднялся. Пыльный, с ободранными ладонями, на щеке длинная царапина от ветки. Он пару раз глубоко вдохнул и только потом нервно хохотнул.

— Я думал, он меня сейчас как муху раздавит, — честно сказал он. — У меня колени до сих пор дрожат.

— У меня тоже, — признался я. — Такое называется отходняк, Аслан. И не надо стесняться, это нормальная реакция. Ты ведь и правда по краю прошелся в очередной раз, — я взглянул на горца с легкой укоризной и улыбнулся.

Он глянул на тушу, поморщился.

— Слышишь, Гриша? Как пахнет? — спросил он.

Я повел носом. От зверя тянуло кисло-сладким, брожением, будто мишка этот пил каждый день последние пару недель и не мылся. Примерно так же пах сосед-бухарик Петрович в деревне в прошлой жизни.

— Виноградом, — сказал Аслан. — Он тут не первый день, видно. Ел, ел, пока в голове не зашумело. Вот и бросился. Вон гляди, — Аслан показал в сторону кармана.

Там и правда виднелся небольшой участок, поросший виноградной лозой. Его видать тоже батя посадил на пробу, странно почему дед про него не рассказывал. А сейчас никто его и не собирал вовсе, вот и раздолье косолапому.

— Пьяный медведь, — буркнул я. — Отлично. Только этого нам и не хватало.

Мы еще немного постояли, приходя в себя. Руки у меня все равно подрагивали, пришлось пару раз глубоко вдохнуть и выдохнуть, как перед упражнениями у Семена Феофановича.

— Ладно, — сказал я. — Раз он тебя не схарчил, а мы его, то пусть хоть толк будет.

Первым делом я проверил Аслана. Рубаха разодрана на плечах, синяк уже наливался, но кости целы. Ни когтями, ни зубами, слава Богу, не зацепило — больше испуг да удар об землю.

— Обойдется, — бросил он, морщась. — Хуже бывало.

— Хуже нам не надо, — отрезал я. — Если снова тебя раненого привезу, дед Игнат выпорет, — сказал я вполне серьезно.

Мы расхохотались и взялись за дело. Оттащили тушу чуть в сторону, на ровное место, где камней поменьше.

— Нож доставай, — сказал я.

— Как без ножа, — Аслан вытянул свой, с костяной рукояткой. — Ты режь, а я придерживать буду.

С медвежьей шкурой возились немало. Сначала Аслан аккуратно прорезал по брюху, потом по лапам, до когтей. Кровь выпустили на землю. Она была темная и шла паром — все-таки ноябрь, зябко.

Шкуру снимали вдвоем: тянули, подрезали, снова тянули. Зверь хоть и не самый крупный, но все равно тяжелый. Ворочать тушу непросто. К концу спины у нас вспотели так, будто несколько часов по склону носились.

— Добрая шкура, — наконец сказал Аслан, проводя рукой по ворсу. — Не старый зверь, не совсем молодой, в самый раз.

— Дед потом оценит, — отозвался я. — Он по таким делам знаток.

Я уже мысленно видел эту шкуру в хате. Ну а вообще что-то строить придется под переработку этого хозяйства. Амбар может какой. Очень большой не нужен, но и не малый. С погребом желательно. В голове он уже вырисовывался: полки, бочки, самогонный аппарат. Пока это все только мечты.

По уму, забрать можно многое, но мы и так умотались, а до станицы не ближний свет.

— Ладно, — сказал я. — Шкуру взяли, этого пока хватит. Давай выберем самое ценное. Мясо да жир.

Я отрезал хорошие куски с задних ног, без лишних жил. Как раз на котлеты, мелькнула мысль. Дома порубим мелко, с салом замешаем — а Аленка котлет нажарит. Жаль, мясорубки в хозяйстве не имеется.

— Желчь не забудь, — вдруг сказал Аслан. — У нас первым делом ее брали.

— Это еще зачем? — удивился я.

— Бабка у меня по отцовской линии знахарка была, — серьезно ответил он. — Медвежья желчь сильная. Пузырь целиком вынимаешь, сушишь в тени, где не жарко. Потом или в порошок толчешь, или настойку делаешь.

Он ловко полез во внутренности, отыскивая нужное.

— У кого живот крутит — по капле дают, — продолжил он. — Глаза больные мажут, раны обрабатывают. И суставы, когда ломит. Мало ли, пригодится.

— Тогда снимай аккуратно, — сказал я. — Только гляди, не разорви. Воняет она будь здоров.

Пока он возился с нутром, выбирал жир и бережно клал желчный пузырь в отдельный кусок холстины, я решил заняться пищей. Давно ничего не ели, а сил потратили мама не горюй.

Я собрал сухие ветки, поджег труху — огонь ухватился быстро, дым пошел в балку. Из сундука незаметно достал четыре металлических шампура, которые в Пятигорске заказывал. С языка срезал верхнюю слизкую пленку, сердце разрубил на куски. Насадил все части на шампуры, посолил из дорожной кренки, где у меня всегда лежала казачья соль: соль, чёрный и красный перец, сухой толчёный чеснок, травки разные толченые и приправы, на такие случаи.

Поставил шампуры на камни. Углей от этого хвороста, конечно, не дождешься нормальных, но уж как есть, главное — не сжечь. Мясо шипело, жир капал. Запах пошел такой, что Аслан даже отвлекся, вопросительно глянув на меня.

— Ты еще скажи, что это не к добру — жарить медведя прямо на его склоне, — буркнул я, крутя шампуры.

— К добру тому, кто живым остался, — фыркнул Аслан, подходя ближе. — Остальным уже не до этого.

Мы ели прямо там, сидя на камнях. Горячее мясо обжигало пальцы, сил после трапезы заметно прибавилось.

Принялись раскладывать то, что собрались везти в Волынскую. На склоне уже стоял свой, неповторимый дух — медвежий, виноградный, кровавый.

Хан все это время кружил рядом. Он тоже не обошел вниманием медведя и съел несколько самых лакомых кусков. Пока Аслан был занят, я еще сделал запас впрок для Хана, а то свежатина в сундуке к концу подходила. А что, если сокол будет медведем питаться, глядишь, сил прибавится. Шутка, конечно.