Когда Фемида безмолвствует - Ковалевский Александр - Страница 36

Негативное отношение населения к правоохранительным органам в нашей стране было всегда, со дня их образования. Оно и понятно: ЧК, ОГПУ, НКВД, МВД, МГБ, переименованное впоследствии в КГБ, — органы карательные, какая к ним может быть любовь? Сейчас из всего этого зловещего списка осталось только МВД, то есть милиция. КГБ — «старшего брата» МВД, переименовали в службу безопасности, и эта контора теперь благоразумно предпочитает оставаться в тени. Может, потому, что похвастать им, собственно, нечем, господа чекисты не афишируют свою деятельность? Куда же девалась их былая бдительность и почему наших проворовавшихся высших чиновников отлавливает Интерпол, а не служба безопасности страны? О, дин только бывший Премьер-министр, отдыхающий ныне на собственной вилле в Сан-Франциско, нанес урон государству на миллионы долларов, у госбезопасности что, руки не дошли его вовремя остановить? Непонятно, чем они тогда вообще занимаются? По-прежнему шпионов, что ли, ловят? И кто же у нас сейчас в роли потенциальных врагов?

После разгона КГБ основным сдерживающим фактором разгула преступности в стране осталась милиция, но к высокопоставленным преступникам милиционеры подступиться не смеют. Не тот уровень…

Когда милицию ненавидят те, кто преступил закон, — понятно, мент для преступника, что зверолов для дикого животного, норовит лишить его свободы; но когда законопослушные граждане с презрением относятся к людям в милицейских погонах — это ненормально. Милиция, которой в погоне за показателями нет дела до бед простого человека, никому не нужна. Казалось бы, чего проще: взять за основу структуру полиции любой развитой страны мира и создать нормальную правоохранительную систему, где налогоплательщик определяет эффективность работы полицейского, а не министр, подсовывающий прессе дутые проценты раскрываемости? Ведь логично — кто платит деньги, тот и должен контролировать, куда они тратятся: на патрулирование улиц, чтобы по ним не страшно было ходить, или на содержание громоздкого аппарата управления, проку от которого в борьбе с растущей преступностью никакого. Уже были робкие попытки создания муниципальной милиции, напрямую подчиненную мэрии, но пока они ни к чему не привели. Муниципальный батальон патрульно-постовой службы на деньги горсовета создали, но подчинение у этого батальона осталось прежнее: на одного милиционера — десять начальников из городского и дублирующего его областного УМВД. Рядовой милиционер без начальства прожить может, а вот оно без милиционера, оказалось, нет.

К примеру, «соловей-разбойник» в форме сотрудника дорожной автоинспекции после дежурства не всю прибыль кладет себе в карман, а должен позаботиться о благополучии своего начальника и честно с ним поделиться. Тот в свою очередь несет пухлый конверт наверх, и так дальше, до самой вершины пирамиды. У ее основания копошатся те, кто пока не попал наверх по тем или иным причинам, но очень стремится к этому, ведь чем выше должность, тем жирнее достается кусок. Устроившись в уютном кабинете с кондиционером, не нужно гоняться за преступниками, сидеть в засадах, нож в спину или пуля в грудь не грозят, знай себе понукай тех, кто внизу, но никто почему-то не задумывается, что на деньги, которое общество тратит на содержание хозяев этих кабинетов, можно было бы создать десять патрульных батальонов, и потенциальные преступники, завидев наряды милиции на каждой улице, еще бы триста раз подумали: становиться им на скользкий путь или пойти честно работать. Преступление всегда проще предупредить, чем раскрыть, и граждане платят налоги, чтобы спокойно жить и трудиться в этой стране, а не для того, чтобы милицейские начальники строили себе дачи, отдыхали на заморских курортах и покупали шикарные автомобили на неизвестно откуда взявшиеся у них баснословные деньги.

Работая в милиции, сложно не запачкаться в той грязи, с которой по долгу службы сталкиваешься почти каждый день. Дзержинский любил повторять, что у чекиста должны быть чистые руки, горячее сердце и холодная голова. Должны, кто же спорит, но много ли в истории примеров, когда прислушивались к словам бесстрастного рыцаря революции? Ягода, Ежов, Берия, Абакумов — на протяжении четверти века руководили органами, первым наркомом которых был Железный Феликс. Уж не их ли «чистые» руки он имел в виду?

Сокольский, подавая заявление о приеме в милицию, видел свою будущую службу в приключенческо-романтических тонах, но уже с первых дней работы в райотделе понял, насколько были далеки его представления от действительности. Возмущаться действиями коллег и строить из себя Шарапова было глупо. Опытные опера, безусловно, лучше его, новичка-дилетанта, умели раскрывать преступления, и спорить с ними о весьма сомнительных с точки зрения закона, но довольно эффективных на практике методах — бесполезно. Очевидно, по-другому в розыске никогда и не работали. Со временем Сергей уже спокойнее относился к крикам и воплям взятых в раскол бандитов. Выезжая на задержания, он сам работал очень жестко, но когда сопротивление было уже сломлено, старался обходиться без лишнего мордобоя. Как правило, еще не пришедший в себя задержанный в мирной беседе давал намного больше ценной информации, чем под угрозой побоев, и искусство опера состояло в том, чтобы вызвать преступника на откровенность, пока тот еще тепленький. Бандиты встречались всякие, но мало кто из них, оказавшись в райотделе, проявлял желание геройствовать, и даже самые крутые, попав в кабинет уголовного розыска, готовы были сдать родного отца и пели аки соловьи. По мотивам именно их песен и раскрывается основная масса преступлений. Если розыск сталкивался с теми, кто нормального языка не понимал, тогда их допрашивали с «пристрастием», стараясь при этом не перегнуть палку: по трусости бандит может признаться в чем угодно, но такие показания никому не нужны. После общения с уголовным розыском (объяснения, данные оперативнику, юридической силы не имеют) преступника допрашивает под протокол следователь. Когда он убедится, что в действиях подозреваемого усматриваются признаки преступления, только тогда, получив санкцию у судьи и прокурора, можно арестовать задержанного. С этого момента человек считается арестованным и до суда должен содержаться в следе гвенном изоляторе. Впоследствии суд может его полностью оправдать, но розыск свою статкарточку о раскрытии преступления получит независимо от решения суда.

Вообще-то преступление считается раскрытым, когда объявлен приговор, но поскольку у нас ежемесячная отчетность, а суда по не зависящим от милиции причинам иногда приходился ждать годами, то статкарточка выставляется с момента возбуждения следователем уголовного дела. Манипулируя статистическими карточками (по одному преступлению сообразительный следователь может наштамповать с десяток эпизодов, на каждый из которых будет выставлена карточка), райотделы из года в год выдерживают заданный процент раскрываемости. Поэтому, если верить статистике (которой, понятно и ребенку, верить нельзя), у нас раскрывается более восьмидесяти процентов совершенных преступлений. Для обывателя эта цифра выглядит внушительно. Даже если тебя ограбили и преступников никто не нашел (да, если честно признаться, никто и не думал искать), ну что ж, значит, не повезло, ты не попал в эти счастливые восемьдесят процентов.

Парадокс состоит в том, что из-за этой липовой статистики страдает в первую очередь сама милиция. Действительно, если раскрываемость выше, чем где-либо в мире, то зачем увеличивать штаты, улучшать техническую оснащенность органов? Получается, что у нас и так все прекрасно, значит, не нужно никаких кардинальных реформ, наоборот, еще больше увеличить штат управленческих работников, так лихо считающих эти проценты. Поэтому в милиции на одного милиционера столько начальников. Зачем же патрулировать улицы, если преступления раскрываются простым выставлением статкарточек?

Сергею претило работать на показуху. Была б его воля, он разогнал бы армию статистов-управленцев, кропотливый труд которой — пустой перевод служебного времени и бюджетных средств. Выразить же свой протест против сложившейся порочной системы он мог только одним способом — написать рапорт на увольнение, но, понятно, и в этом случае он никому ничего бы не доказал. Он просто пополнил бы ряды безработных, ведь никакой другой специальности, кроме как ловить воров и бандитов, у него теперь не было. Об имеющемся у него дипломе инженера-электрика можно было уже забыть. Какой из него инженер, если после окончания политехнического института он толком ни дня не работал по специальности?