Голодные игры: Контракт Уика (СИ) - "Stonegriffin" - Страница 9

Он не стал уточнять очевидное и не пытался смягчить ситуацию. В этом было что-то странно успокаивающее: отсутствие фальши, отсутствие попыток продать им надежду, которую он сам, вероятно, давно перестал покупать. Китнисс напряглась сильнее, и Пит заметил, как её пальцы сжались, словно она готовилась к очередному удару судьбы.

Пит же смотрел на Хэймитча внимательно, без осуждения и без ожиданий. Память Джона мгновенно классифицировала его: выживший, сломанный, но не бесполезный; человек, который знает правила игры не по книгам и трансляциям, а по собственной крови. Алкоголь был не причиной, а следствием — способом приглушить то, что невозможно забыть. Это был союзник сложный, ненадёжный, но единственный доступный.

Хэймитч продолжал говорить, коротко и без украшений, объясняя базовые вещи, которые они и так знали, но слышать которые от живого человека было иначе. Он не обещал победы и не скрывал, насколько малы их шансы. Вместо этого он говорил о необходимости выглядеть, слушать, запоминать, и главное — не тратить силы впустую. Его слова не вдохновляли, но заземляли, возвращая происходящее в плоскость конкретных действий.

Когда он замолчал, в комнате повисла пауза. Китнисс не задавала вопросов, и Пит тоже молчал, но внутри него уже складывалось понимание: этот человек — не наставник в привычном смысле, а проводник через систему, которая убивает не только на арене. И если они собираются выжить, им придётся научиться слышать не только то, что Хэймитч говорит вслух, но и то, что он предпочитает оставлять между строк.

Их увели из комнаты ожидания почти сразу после разговора с Хэймитчем, не давая ни времени на дополнительные вопросы, ни возможности перевести дух. Коридоры административного здания были длинными и одинаковыми, с приглушённым светом и гладкими стенами, отражавшими шаги так, что казалось, будто за ними идут ещё кто-то, невидимый и неслышимый. Пит шёл рядом с Китнисс, не касаясь её, но ощущая присутствие так же отчётливо, как собственное дыхание. Это было странное чувство — идти бок о бок с человеком, чья судьба теперь была не просто рядом, а вплетена в его собственную.

Поезд ждал их на окраине Дистрикта 12, тёмный, гладкий, почти чужеродный на фоне угольной пыли и старых построек. Его поверхность отражала редкий свет фонарей, и в этом отражении мир казался более ровным и упорядоченным, чем был на самом деле. Двери открылись бесшумно, и внутри оказалось тепло — слишком тепло для тех, кто привык к сквознякам и холодным утрам. Это тепло не было заботой; оно было стандартом, частью системы, которая заранее учитывала комфорт будущих участников Игр.

Вагон, предназначенный для трибутов, выглядел почти роскошно по меркам Дистрикта 12. Мягкие сиденья, столик, экран на стене — всё это казалось избыточным, даже вызывающим. Китнисс села у окна, словно хотела сохранить возможность смотреть наружу, даже если пейзаж за стеклом быстро сменится размытыми полосами. Пит устроился напротив, чувствуя, как поезд трогается почти незаметно, без рывков и шума, оставляя позади дом, семью и привычную жизнь.

Хэймитч появился чуть позже, уже с напитком в руке, и занял место в углу, словно заранее обозначив дистанцию. Он выглядел чуть более собранным, но это скорее было иллюзией, создаваемой движением и новым пространством. Он включил экран, не спрашивая разрешения, и комната наполнилась знакомой заставкой официальной трансляции.

На экране появилась площадь Дистрикта 12 — та самая, с ровными рядами людей и ослепительно яркой фигурой Эффи Тринкет. Пит смотрел на происходящее с ощущением странного раздвоения: он видел себя со стороны, как часть тщательно смонтированного сюжета, где паузы были вырезаны, а эмоции усилены правильными ракурсами. Камеры задерживались на лицах трибутов дольше, чем он помнил, подчёркивая драму момента, делая её более чёткой и удобной для восприятия.

Китнисс на экране выглядела почти иной — более резкой, более угловатой, словно камера выхватила только ту часть её сущности, которая соответствовала образу героини-трагедии. Момент, когда она вызвалась добровольцем, показали крупным планом, замедлив кадр ровно настолько, чтобы зритель успел почувствовать величие поступка, но не задуматься о его цене. Пит отметил, как монтаж сгладил крики и шум, оставив лишь чистую, почти торжественную линию действия.

Когда очередь дошла до него, он увидел себя спокойным, почти уверенным, и понял, что именно этот образ теперь будет жить для всей страны. Он не возражал — этот образ был полезен. Память Джона подсказала ему, что репутация — это ресурс, и чем раньше ты начнёшь его формировать, тем больше шансов использовать его в нужный момент.

Хэймитч комментировал происходящее редкими, сухими замечаниями, в которых было больше горечи, чем иронии. Он не смотрел на экран постоянно, но Пит заметил, что в моменты, когда показывали их двоих вместе, его взгляд становился чуть внимательнее, словно он уже начинал прикидывать возможные ходы. Китнисс молчала, сжав руки, и Пит чувствовал, как внутри неё борются отвращение и необходимость смотреть — потому что отворачиваться значило признать свою беспомощность.

Когда сюжет закончился и экран переключился на новости из других дистриктов, поезд уже набрал скорость, и за окном мелькали тёмные силуэты деревьев. Следующая остановка была объявлена заранее — Дистрикт 11, и это знание повисло в воздухе, добавляя ещё один слой напряжения. Пит думал о том, что впереди их ждёт не только собственная подготовка, но и наблюдение за тем, как система повторяет себя снова и снова, перемалывая новые имена и лица.

Поезд продолжал движение мягко и почти незаметно, словно пространство вокруг него подстраивалось под заданный ритм, а не наоборот. После окончания трансляции Хэймитч исчез куда-то вглубь вагона, оставив их на некоторое время одних, и это дало Питу возможность наконец оглядеться и понять, в каком именно мире он теперь находится. Он прошёлся по вагону медленно, без спешки, касаясь пальцами гладких поверхностей, отмечая про себя детали — не из праздного любопытства, а из привычки ориентироваться в новой среде как можно быстрее.

Вагон был устроен с расчётом на длительное пребывание, но без излишеств, которые могли бы отвлекать или создавать ложное ощущение безопасности. Спальные купе располагались вдоль коридора, отделённые раздвижными дверями, за которыми скрывались аккуратные кровати, встроенные шкафы и маленькие санузлы. Всё выглядело функционально, продуманно и одинаково — словно дизайнеры намеренно стерли любые намёки на индивидуальность, оставив лишь стандартизированный комфорт. Пит задержался у окна, наблюдая за тем, как пейзаж за стеклом меняется, переходя от знакомых очертаний Дистрикта 12 к более густым лесам и открытым пространствам, которые он прежде видел лишь на экранах.

Дорога до Дистрикта 11 ощущалась как путешествие в иной слой реальности. Земля за окном становилась богаче, темнее, ровнее, а редкие поселения выглядели более упорядоченными, чем те, к которым он привык. Пит ловил себя на том, что анализирует не только природу, но и инфраструктуру: линии электропередач, редкие охранные посты, протяжённые заборы, уходящие за горизонт. Всё это складывалось в карту страны, которую он начинал понимать не по учебникам, а по живым признакам власти и контроля.

Китнисс время от времени подходила к окну, останавливаясь рядом, но не пытаясь завязать разговор. Их молчание не было неловким — скорее, это было молчание людей, которые ещё не решили, что именно готовы сказать друг другу. Пит чувствовал в ней напряжение, но и собранность, ту особую готовность к действию, которая не требует слов.

К вечеру свет в вагоне стал мягче, почти домашним, и в этот момент Хэймитч снова дал о себе знать. Он появился в дверях одного из купе, коротко махнул им рукой и, не дожидаясь ответа, скрылся внутри, давая понять, что разговор будет без лишних церемоний. Мы переглянулись и последовали за ним.

Купе оказалось теснее остальных, но уютнее — возможно, из-за приглушённого освещения и закрытых штор. Хэймитч уселся у стола, поставив перед собой стакан, и жестом предложил им занять места напротив. На этот раз в его взгляде было меньше рассеянности и больше сосредоточенности, словно алкоголь отступил на второй план, уступив место профессиональной необходимости.