Голодные игры: Контракт Уика (СИ) - "Stonegriffin" - Страница 25

Глава 11

Вечер застал их в апартаментах, где после церемонии всё казалось слишком тихим, почти неестественно спокойным. Эффи суетилась, приказывая слугам принести воды, лёгкой еды, что-то бормоча о необходимости восстановить силы и сохранять бодрость духа. Хэймитч устроился в своём привычном кресле, на этот раз с бутылкой чего-то крепкого, но пил медленно, задумчиво, словно алкоголь был не целью, а фоном для размышлений.

Пит сидел у окна, глядя на ночной Капитолий. Город светился огнями, пульсировал жизнью, которая никогда не замирала полностью. Где-то там, за этими стёклами и башнями, люди обсуждали церемонию, делали ставки, строили теории. Где-то там решались судьбы.

Китнисс вышла из своей комнаты уже переодетая в простую одежду, волосы распущены, лицо без грима. Она выглядела моложе, уязвимее, и в то же время — более настоящей. Она подошла к Питу, остановилась рядом, не говоря ни слова, просто глядя в то же окно.

— Устала? — спросил он негромко.

— Очень, — призналась она. — Но не могу заснуть.

Он кивнул, понимая. Адреналин ещё не до конца вышел из крови, мысли всё ещё крутились слишком быстро, тело помнило жар костюма, рёв толпы, взгляд Сноу.

— Ты хорошо справилась, — сказал Пит, и в его голосе не было снисхождения, только констатация факта.

Китнисс фыркнула.

— Я просто стояла и держала тебя за руку.

— Ты позволила им увидеть тебя такой, какой они хотели тебя видеть, — поправил он. — И при этом не потеряла себя. Это сложнее, чем кажется.

Она помолчала, обдумывая его слова.

— А ты… ты боялся? — спросила она внезапно. — Там, на площади, когда все смотрели?

Пит повернулся к ней, встретился взглядом.

— Нет, — ответил он честно. — Не боялся.

— Почему?

Он задумался, подбирая слова.

— Потому что страх — это реакция на неизвестность, — сказал он медленно. — А я знал, что должно произойти. Я знал, что от меня ждут. И я знал, что смогу это дать.

Китнисс нахмурилась.

— Откуда ты это знаешь, Пит? Откуда ты вообще знаешь все эти вещи? — Она помолчала, потом тише добавила: — Ты… ты правда не тот, кем был раньше.

Пит не ответил сразу. Он посмотрел на неё долго, оценивающе, и в какой-то момент понял: она заслуживает правды. Может быть, не всей, не сейчас, но хотя бы части.

— Помнишь, я говорил, что не смогу объяснить так, чтобы ты поверила? — начал он тихо.

— Помню.

— Я всё ещё не могу, — признался он. — Но скажу вот что: иногда в жизни происходят вещи, которые меняют тебя настолько, что ты становишься кем-то другим. Не полностью. Не до конца. Но достаточно, чтобы прежний ты и новый ты существовали одновременно.

Он сделал паузу.

— Со мной это случилось. Я всё ещё Пит из Двенадцатого. Но я также… — он замолчал, подбирая формулировку, — я также помню то, чего Пит знать не должен был. Вещи, которые нельзя выучить из книг. Вещи, которые приходят только с опытом.

Китнисс смотрела на него широко раскрытыми глазами, пытаясь понять.

— Ты говоришь загадками, — пробормотала она.

— Знаю, — вздохнул Пит. — Потому что иначе прозвучит как безумие.

Она помолчала, потом медленно кивнула.

— Ладно, — сказала она тихо. — Я не понимаю. Но… — она посмотрела ему в глаза, — но я тебе доверяю. И я чувствую… — она запнулась, — я чувствую, что ты не сделаешь мне больно. Даже если изменился.

Пит почувствовал что-то тёплое в груди — не романтическое, не страстное, а простое человеческое облегчение от того, что кто-то видит в нём не угрозу, а союзника.

— Спасибо, — сказал он искренне.

Китнисс кивнула, потом зевнула, прикрыв рот рукой.

— Мне правда нужно попытаться заснуть, — призналась она. — Завтра снова тренировки, и Хэймитч обещал устроить нам "настоящую подготовку", что бы это ни значило.

— Иди, — кивнул Пит. — Отдыхай.

Она ушла, и он снова остался один у окна. Но теперь тишина была другой — не пустой, а наполненной. Где-то за спиной Хэймитч налил себе ещё, Эффи наконец-то угомонилась и ушла в свои покои, а Капитолий за окном продолжал жить своей жизнью.

Пит думал о том, что впереди. Три дня тренировок перед личной оценкой. Потом — интервью с Цезарем Фликерманом. А потом — арена.

Настоящая игра только начиналась.

Заключительные три дня общих тренировок пролетели как один долгий, напряжённый день. Пит и Китнисс уже знали расклад: кто из трибутов опасен в ближнем бою, кто метко стреляет, кто полагается на хитрость и яды. Трибуты из Первого и Второго дистриктов демонстрировали отточенное мастерство, но уже без того первоначального блеска — сейчас важнее было сохранить силы и не раскрывать все козыри перед оценкой тренеров. Остальные же, включая Двенадцатый, тренировались с мрачной сосредоточенностью, будто каждое движение могло стать последним шансом.

Пит уделял внимание основам: выносливости, наблюдательности, умению быстро оценивать обстановку. Он специально не выделялся в обращении с оружием, показывая лишь уверенный средний уровень. Китнисс, напротив, оттачивала стрельбу из лука, но делала это сдержанно — её выстрелы были точными, но без излишней виртуозности, которая могла бы сделать её первоочередной мишенью. Они почти не общались с другими, держась вместе, но без демонстративной близости — достаточно, чтобы их запомнили как пару, но недостаточно, чтобы это выглядело наигранно.

Теперь, когда тренировки подходили к концу, впереди оставалось самое важное — личная оценка тренеров, а затем интервью с Цезарем Фликерманом. И если на оценке нужно было показать силу, то на интервью предстояло показать душу. Или её иллюзию.

Вечером накануне интервью в апартаментах царила нервная тишина. Эффи, обычно неугомонная, теперь ходила по комнате, повторяя про себя возможные вопросы и ответы. Хэймитч сидел в кресле, не пьяный, но и не трезвый — в состоянии лёгкой отрешённости, будто наблюдал за происходящим из-за толстого стекла.

Цинна пришёл незадолго до ужина, с ним были эскизы и образцы тканей. Он выглядел сосредоточенным, но спокойным — островок уверенности в море всеобщего напряжения.

— Завтра вы предстанете перед Панемом не как бойцы, а как личности, — сказал он, раскладывая на столе рисунки. — Одежда будет простой, но элегантной. Ничего вычурного. Вы должны выглядеть… настоящими. Доступными, но не обычными. Запомните: Цезарь Фликерман — не судья, он — проводник. Он поможет вам, если вы дадите ему материал.

— Какой материал? — спросила Китнисс, глядя на эскиз своего платья — тёмно-серого, с едва заметным мерцанием по краям.

— Эмоции. История. Не бойтесь показать уязвимость. — Цинна говорил неторопливо, веско роняя фразы, — Люди хотят видеть в вас не просто трибутов, они хотят видеть детей, которые боятся, но идут вперёд. Они хотят видеть надежду. Или отчаяние. Всё, что угодно, кроме равнодушия.

Пит слушал, кивая. Он понимал логику. На арене сила решала, выживешь ты или нет. Но до арены решали зрители, а ими двигали чувства. Нужно было дать им повод болеть именно за него. За них.

После ухода Цинны Хэймитч наконец поднялся из кресла и подошёл к ним. Его взгляд был острым, проницательным.

— Забудьте всё, что вы знаете о честности, — сказал он тихо. — Там, на сцене, правда — это то, во что поверят зрители. Вы можете говорить о доме, о семье, о страхах. Можете шутить, можете плакать. Но делайте это так, чтобы это работало на вас. Фликерман будет задавать вопросы, которые кажутся невинными, но каждый из них — это крючок. Не позволяйте ему вытянуть из вас то, что вы не хотите показывать.

— А если я не смогу? — пробормотала Китнисс, глядя в пол.

— Сможешь, — ответил Хэймитч неожиданно мягко. — Потому что у тебя есть причина вернуться. Припомни её, когда будешь там, под лучами софитов. И ты, — он повернулся к Питу, — ты умеешь держать лицо. Но завтра тебе нужно будет его немного приоткрыть. Пусть увидят не просто спокойного парня, а того, кто прячет за этим спокойствием что-то важное.