Голодные игры: Контракт Уика (СИ) - "Stonegriffin" - Страница 11

Он начал с самого простого — с контроля дыхания и баланса. Ступни на ширине плеч, колени слегка согнуты, позвоночник выпрямлен, но без напряжения. Каждый вдох — через нос, медленный, каждый выдох — чуть длиннее, чем вдох. Это не было чем-то зрелищным, скорее незаметным, почти скучным со стороны, но именно такие вещи закладывали основу. Пит чувствовал, как постепенно уходит остаточная скованность сна, как тело откликается, становится более «присутствующим», собранным.

Затем — растяжка. Он двигался плавно, без резких рывков, будто проверяя границы нового тела, запоминая их. Медленный наклон вперёд, пальцы касаются пола, спина округляется, потом — постепенный подъём, позвонок за позвонком. Плечи, шея, запястья — всё требовало внимания. Он задерживался в каждом положении дольше, чем обычный подросток стал бы терпеть, чувствуя лёгкое жжение в мышцах и принимая его как сигнал, а не как повод остановиться.

Когда тело стало податливее, он перешёл к упражнениям на координацию. Небольшое пространство вагона не позволяло размахнуться, но это даже помогало — заставляло работать точнее. Он переносил вес с ноги на ногу, добавляя повороты корпуса, короткие шаги, смену уровней. В этих движениях не было явной агрессии, они больше напоминали танец или странную, рваную хореографию, но каждый элемент имел смысл. Пит отслеживал, как быстро реагирует тело, где оно запаздывает, где теряет равновесие, и мысленно делал пометки, словно уже составлял план тренировок на будущее.

Постепенно он усложнял задачу, добавляя элементы, требующие одновременной работы рук и ног. Резкие, но контролируемые повороты, короткие выпады, мгновенное возвращение в устойчивую стойку. Он представлял себе не противников, а пространство — деревья, неровную почву, корни, камни, всё то, с чем ему придётся иметь дело на арене. Здесь, в вагоне, он учился двигаться так, чтобы тело слушалось без лишних раздумий.

Пот выступил на лбу, дыхание стало глубже, но ровным. Мысли, ещё недавно тяжёлые и липкие, начали выстраиваться в линию, теряя хаотичность. Физическая нагрузка работала так, как всегда: вытесняла лишнее, оставляя только то, что действительно важно. Пит чувствовал усталость, но она была правильной — честной, заслуженной, такой, после которой становится легче.

Он замер, позволяя сердцу немного успокоиться, и понял, что кошмар больше не держит его за горло. Он всё ещё был там, в памяти, но уже не управлял им. Здесь и сейчас был поезд, раннее утро и тело, которое, несмотря на всё, было готово работать, учиться и выживать. И этого на данный момент было достаточно.

К тому моменту, когда Пит закончил и привёл дыхание в порядок, поезд уже заметно изменил свой ритм. Стало больше плавных замедлений, меньше резких толчков, и в этом было что-то почти незаметное, но опытному уху понятное: они приближались к следующей остановке на пути — к Дистрикту 11.

Он знал об этом месте не так уж много — и в то же время удивительно много. Знание приходило не из одного источника, а собиралось по кусочкам, словно мозаика. Официальные передачи Капитолия рисовали Дистрикт 11 как аккуратный, почти идиллический сельскохозяйственный край: бесконечные поля, ровные ряды деревьев, улыбающиеся рабочие, благодарные за возможность трудиться во имя процветания Панема. Эти кадры были слишком чистыми, слишком симметричными, чтобы им можно было верить полностью, но даже сквозь эту лакировку проступала суть — земля, урожай, сезонный труд, зависимость от погоды и чужих приказов.

Были и другие источники, менее официальные. Обрывки разговоров, услышанные в пекарне ещё до Жатвы, когда взрослые говорили тише, думая, что дети не слушают. Истории о жёстких наказаниях за малейшее неповиновение, о миротворцах, которые там не просто присутствуют, а постоянно напоминают о себе. Слухи о том, что рабочие бригады уходят в поля затемно и возвращаются уже после заката, истощённые до предела, и что ошибки там не прощают — ни из-за усталости, ни из-за возраста.

Пит вспоминал и учебные материалы, которые показывали в школе — сухие, перегруженные цифрами и терминами, но всё равно информативные. Дистрикт 11 обеспечивал Панем фруктами, овощами, зерном, всем тем, без чего столица не могла бы позволить себе роскошь изобилия. Это был край, где еда производилась в огромных количествах, но парадоксальным образом почти не доставалась тем, кто её выращивал. Эта мысль цепляла особенно сильно, потому что в ней было что-то до боли знакомое.

Поезд замедлялся всё сильнее, и Пит поймал себя на том, что смотрит в окно с вниманием, в котором смешались профессиональная привычка Джона и искреннее, почти подростковое любопытство. Это был первый реальный взгляд за пределы Дистрикта 12, пусть и через стекло вагона и призму слухов. К тому же, учитывая, что они будут наблюдателями на всех последующих церемониях Жатвы — это была отличная возможность лично посмотреть на устройство каждой отдельной части мозаики, складывающейся в единый Панем.

Поезд остановился не резко, а с тем особым, почти ленивым замедлением, которое почему-то всегда предшествует чему-то важному. Дистрикт 11 встретил их запахом земли и зелени, тёплым, насыщенным, таким, в котором сразу угадывалась работа, пот и бесконечные поля за пределами видимого горизонта.

Организация здесь чувствовалась сразу, и она была другой — более жёсткой, менее показной. Миротворцев было заметно больше, чем в Дистрикте 12, и они не просто стояли для вида, а внимательно следили за каждым движением, за каждым взглядом, словно заранее ожидая нарушения. Людей выстраивали быстро, без лишних слов, и Питу бросилось в глаза, что местные не переговаривались между собой так свободно, как это бывало дома; здесь голоса звучали тише, движения были экономнее, а глаза чаще опускались вниз, будто это было выученной привычкой.

И на этом фоне Эффи выглядела почти вызывающе. Она буквально влетела на платформу, как яркое пятно краски на выцветшей ткани, энергичная, безупречно собранная, с той самой улыбкой, которая никогда не дрогнет, даже если вокруг происходит что-то откровенно пугающее. Её наряд сиял, как всегда, слишком яркий для этого места, но она держалась так уверенно и оживлённо, будто именно здесь, среди строгих линий и напряжённых лиц, ей и было самое место. Эффи говорила быстро, чётко, раздавала указания с привычной любезностью, и в её тоне слышалось искреннее возбуждение — как будто Жатва была не трагедией, а важным светским мероприятием, требующим идеальной организации.

Когда началась сама церемония, Пит почувствовал, как всё внутри него невольно сжалось. Он уже видел это раньше — экраны, речи, формальности, — но здесь, в Дистрикте 11, всё ощущалось иначе. Толпа была плотной, почти неподвижной, выстроенной в ровные ряды, и в этой неподвижности было больше напряжения, чем в любом крике. Дети стояли отдельно, слишком серьёзные для своего возраста, и Пит ловил себя на том, что машинально оценивает расстояния, пути отхода, плотность охраны — привычка, от которой он уже не пытался избавиться.

Речь Эффи, как и положено, была безупречной: благодарность Капитолию, напоминание о долге, улыбка, выверенные паузы. Всё звучало гладко, но Пит замечал детали — то, как люди почти не реагировали, как аплодисменты были короткими и сдержанными, словно отрепетированными. Когда имена наконец прозвучали, воздух будто разрезали ножом. Реакция была мгновенной и при этом приглушённой — кто-то тихо ахнул, кто-то опустил голову ещё ниже, и только миротворцы двигались так же чётко и спокойно, как прежде.

Между тем, взгляд Пита обратился к своим новым, если так можно выразиться, коллегам. Рута стояла чуть в стороне, слишком маленькая, слишком хрупкая для этого пространства, где даже воздух, казалось, давил на плечи. Она держалась тихо, почти незаметно, словно привыкла занимать минимум места в мире, который редко бывает к ней добр. В её позе не было паники, но и детской беспечности тоже не было — скорее настороженность, отточенная ежедневной необходимостью быть внимательной. Пит отметил, как она смотрела по сторонам: быстро, цепко, будто не просто оглядывалась, а запоминала — лица, расстояния, движения миротворцев, даже то, как колышется флаг над площадью.