После брака. Любовь со сроком давности (СИ) - Грин Анна Кэтрин - Страница 51

– Люблю тебя: дурную, сумасбродную, вредную. Всякую люблю. Но самое главное, самое важное – надо, чтоб ты жива была.

Эпилог.

Валера.

Ещё два года спустя.

– Половник положи, – медленно произнёс я с интонацией какого-то уголовника из фильмов девяностых. – Половник положи, я сказал.

Ну какой тут положить половник, когда у Маши в глазах огонь бесновался.

Я дёрнулся первым. Постарался вылететь за дверь кухни, но, к сожалению, что-то, по-моему, даже капли борща попали мне за шиворот.

– Половник положить! – Зазвенел её голос в тишине квартиры. – А ничего больше тебе не надо положить? На шею, например, большой и толстый?

– Маша, не ругайся! – Крикнул я, стараясь скрыться в нашей спальне. – Не ругайся!

– Ты что, офонарел? Щупальца свои тут протянул! Шмотки свои тут он кусками перевозит! Думаешь, я не замечаю, что у меня в ванной появились твои станки, потом гели для душа? Ты что думаешь, я слепая? Я, конечно, после операции, но я не слепая, Валера! – Рявкнула мне вслед и потом дёрнула на себя дверь спальни.

Я удобно разместился на кровати в самом центре, чтобы никуда не могла меня сдвинуть.

– Хорошо, ты не слепая. Это большой плюс.

– Ты что, чокнулся? Я не буду с тобой жить!

– Ну нравится, не нравится – спи, моя красавица. – Фыркнув, произнёс я и закинул руки за голову.

Маша, зарычав, дёрнулась ко мне. Хотела, видимо, задушить, но, передумав, пожала плечами.

– А впрочем, сам скоро уйдёшь. Тебя все равно ненадолго хватает.

А вот это было больно!

Я медленно повернул голову к Маше и вздохнул:

– Опять.

– Да не опять, а основа, Третьяков! Не думай, что ты совершил какой-то большой поступок.

Да не совершил я никакой большой поступок – я просто был рядом, когда вернулись из Германии. Когда здесь началась лучевая терапия. Когда Машка блевала. Не столько даже от неё, сколько от медикаментов. Когда пришлось волосы подрезать.

Все время я был рядом, и не сделал я ничего необычного или сверхсильного – я просто был со своей женой.

И никакой другой мне не нужно было.

Я был с ней, потому что я этого хотел. Я был, потому что был нужен.

И никаких подвигов я не совершал.

Хотя кто-то скажет, что находиться пару лет с человеком, который заболел, – это безумный труд. Нет, для меня было счастьем, что Маша хотя бы таким образом позволила быть рядом.

Я убаюкивал её, чтобы она не боялась. Я говорил ей о том, что она самая красивая. Я возил её на обследование. Одно за одним, одно за одним.

И как-то так оказалось, что я вдруг однажды проснулся в своей квартире, со своей женой, на своей постели. Маша сонно потягивалась, а я, ополоумев от счастья, пытался надышаться её ароматом после сна: тёплым, каким-то обволакивающим с ароматом сирени и луговых цветов. Сердце забилось так сильно в тот момент, что мне показалось, я с инфарктом слягу.

Но нет, смог, выдержал.

А она вот, заметив, что вещи потихоньку перевожу, и половником в меня. В принципе, как обычно. Только жаль, я шоколадку не успел купить.

– Послушай меня, Третьяков, – Маша вышагивала вдоль кровати, сложив руки на груди, – между нами ничего нет.

– Всего лишь тот самый огонь, секс… – Протянул я, пародируя какую-то певичку.

Маша бросила на меня укоризненный взгляд и покачала головой.

– Между нами ничего нет. – Повторила она серьёзнее. – Это просто стечение обстоятельств. Ты меня измором взял.

– Ну, я тебя ещё не брал. Прям так, чтобы от души. – Мудро заметил и сел на кровати, сложив ноги по-турецки.

– Валер, я тебе уже сказала, что ничего не будет. Никогда и ни за что, я не буду с тобой.

– Хорошо, я тебя понимаю. Я не глупый. Мы не вместе. У нас обручалок нет на пальцах. У нас нет свидетельства о браке. Я все это понимаю, Маша. Но я рядом. Я с тобой, чтобы не случилось. Я с тобой, как бы жизнь не повернулась. Я с тобой. Я всегда буду с тобой.

Я всегда был с ней.

Когда у Свята родилась дочка.

Когда Рита родила второго сына.

Когда Женька, умудрившись взять ключи от моих старых жигулей, в нашем большом загородном доме выехал с парковки. Правда, отъехал недалеко, буквально до ближайшего столба. Жигули пришлось ремонтировать, а внука все-таки научить водить. Ему как раз, по-моему, лет тринадцать, что ли, было. Может, чуть больше.

Я был всегда рядом.

Когда у неё мама заболела.

Когда мы вместе летали в Москву, чтобы определиться с лечением для матери.

Когда у Али сын пошёл в первый класс, я тоже был рядом. И даже когда Аля, в какой-то момент подумав, будто бы мы с Машей вместе, широким жестом предложила оставить с нами крестника, а она с мужем съездит в отпуск – тогда я тоже был рядом и сдержал Машу, иначе бы пролилась чья-то кровь.

Я всегда был рядом. Без разницы в качестве кого. Просто был. Я не просил ничего большего. Я не требовал, не упрекал и не заставлял. Я просто был с ней, с разной: спокойной, рассерженной, недовольной, саркастичной, улыбающейся, смешливой, напуганной, когда-то очень сильно уставшей. Я был с разной Машей.

Я понимал, что рядом с ней стал другим. Она полюбила прикольного паренька, который был верным почти весь брак, а разлюбила она предателя мужа, который ушёл к другой. Но после всего, что было, она влюбилась в другого человека. В того, кому не важно, что происходит во всем мире, лишь бы его женщина была счастлива. Кому радостно от её смеха. Кому прикольно вывозить внуков в загородные поездки и играть на гитаре у костра.

Она полюбила другого человека. Она разрешила этому человеку быть рядом с ней. Хотя сама оставалась все той же несравненной, горячей, тем самым моим пожарищем.

Я готов был каждый день говорить ей о том, что я никогда не оставлю её, всегда буду рядом.

Поэтому в тот вечер, когда она запустила в меня половником, я сполз с кровати и встал перед ней на колени.

– Машулька, радость моя, свет мой, душа моя. Я старый болван, хотел бы процитировать фильм: “я старый солдат и не знаю слов любви”, но я знаю. Но они будут звучать пошлейшим образом. Поэтому я просто честно признаюсь: я всю жизнь принадлежал только тебе. Даже не с тобой – я был твоим. Я готов ещё на двадцать пять лет, если ты позволишь. Без всего. Без ненужных бумажек. Без сборища родственников. Я просто готов быть рядом с тобой. Может быть, даже не ещё на двадцать пять, а побольше. Лучше, чтоб побольше, Машуль. Так, чтобы всегда рядом. Я не предам. Не предам. Честное слово, не предам. Я буду тем самым, который до гроба.

Я подполз к ней на коленях, обхватил за бедра и вдавился носом ей в живот.

– Маш, пожалуйста. Я только чуть-чуть… Я всего лишь две пары джинс привёз и несколько рубашек. Не гони меня. Не гони дурака.

И впервые, то есть с той самой ночи с тридцать первого на первое, её руки снова коснулись моего лица. С той тяжестью и надеждой. Маша наклонилась ко мне, уткнулась носом мне в волосы. Дрогнула от подступивших рыданий.

А потом, не выдержав, опустилась рядом со мной. Слепо целовала меня, как придётся. А я ловил её дыхание, сорванное и тяжёлое, скрепляя свою клятву этим дыханием и подтверждая болезненно-сладким, медово-горьким поцелуем.

– Только ты это… – отдышавшись, фыркнула Маша, – не думай, Третьяков, будто бы я уши развесила и всё тебе простила. Не простила. – Напоследок произнесла зло Маша, и я, перехватив её, прижал к себе. Уткнулся носом в волосы и покачал головой.

– Не прощай. Так я всегда буду знать, что я всего лишь на испытательном сроке, который затянулся больше, чем на двадцать пять лет.

Поэтому я был своей Марусе благодарен.

Конец.

***

Милые, подошла к концу история измены Валерона и история прелательсва Марии. Кто-то скажет, что плохо все, что Маше не дала шанс Саше, но болезнь это не его крест, Маша готова была быть с Алексом только в хорошем здравии, звонкой, огненной, но не больной. Он был ей дорог, очень. Иначе бы она не сбежала от него как больная кошка уходящая умирать в лес.