После брака. Любовь со сроком давности (СИ) - Грин Анна Кэтрин - Страница 2

— Пару лет, говоришь? — Я шмыгнула носом и провела дрожащей рукой по лицу. — Пару лет... Это же в тот момент, когда мне поставили онкологию, правильно?

Глава 2

Глава 2

Я опустила глаза и захотела спрятать лицо в ладонях.

Черт возьми, если бы кто-то мне тогда сказал, когда я сидела на кушетке в онкодиспансере, ожидая своих анализов, что в это время мой муж проводит ночи со своей…Сколько ей там было лет? Может, тридцать первой весной… Я бы, наверное, не вышла оттуда, и почему-то сейчас пришла мысль о том, что она его невозможно ревнует, и поэтому он сделал выбор, потому что я-то ни о чем не знала. Я не могла его подтолкнуть к этому выбору, значит, к выбору толкала она, и невозможно ревновала.

— Мария, — выдохнул Валера, поворачивая ко мне голову. — Ты сейчас не накручивай, ладно? Несуществующих грехов на меня не навешивай.

— Не навешиваю. Мне просто любопытно. Когда я лежала, ожидая результатов биопсии ты в её постели грелся, так?

Валера стиснул челюсти. Так, что скулы заострились. Подбородок стал настолько чётким, как будто бы не живой человек, а статуя передо мной.

— А ещё вот скажи, там уже все, наверное, так серьёзно, что тебе и выбора, наверное, не оставили?

— Марусь, ты обиду чувствуешь? Я понимаю.

— Нет, не понимаешь. Обиду чувствуешь, когда случайно наступили на ногу и не извинились. Сейчас это не обида, предательство в браке это не обида…

И в это же время глупые мысли о том, что они могли ездить друг к другу с разных концов города, встречаться в одной какой-то квартирке, которую наверняка снимал Валера, чтобы в тайне от меня они играли в партизанов и разведчиков, боясь того, что узнает одна женщина, наверное, несчастная. Ведь счастливой не оказалась бы на моём месте, правильно?

— Марусь, если ты хочешь разругаться, я помешать тебе не смогу.

— Я не хочу ругаться. — Выдохнув, прошла мимо Валеры и, вытащив стойку из ниши гардеробной, полезла наверх, мстительно выбрала чемодан, что похуже.

Двадцать пять лет брака, все общее. Дурацкое ощущение того, что ты себе не принадлежишь, ты принадлежишь «нам», мне и ему, поэтому чемоданы выбираешь не какие-то девчачьи, бежевые с лейблами модных домов, а унисекс, чтобы ему было комфортно и тебе.

Двадцать пять лет это когда не стесняешься сказать о том, что мне больно, мне плохо.

Двадцать пять лет это когда он стоит за спиной, пока ты блюёшь возле унитаза. И кажется, что это настолько романтичный момент, что он так поддерживает, и не догадываешься даже, что, возможно, через много лет окажется, что именно этот случай и толкнул его на измену, на постель с другой.

— Твоя задача с Адой была ведь не оказаться застуканными мной. — Я усмехнулась, пряча за этой усмешкой слезы, скинула чемодан и спустилась вниз. — Где ты с ней был? Давай выкатывай мне все явки, пароли. На чужих дачах развлекались у наших общих друзей, да? А потом приезжал домой ко мне, потому что ровно в десять надо было оказаться на пороге?

Я говорила, а самой плохо становилось от каждого слова.

Валера багровел, злился.

— Я хотел уйти по-человечески. Я не хотел, чтобы ты сейчас стояла и была в состоянии близком к истерике…

— Да, поэтому просто взял и признался в измене, которая длится несколько лет, которая, вероятно, началась с моей… с моей болезни.

Если бы мне кто-то тогда сказал что через обследований выяснится, что у меня просто низкий болевой порог и даже небольшие изменения в структуре ткани груди я ощущала подтягивающими болями. Я бы выдохнула, но на тот момент я так боялась, что сходила с ума.

Ошибка, конечно, фатальная, что двадцать пять лет я любила искренне, сильно, беззаветно одного человека, что я не знала никого другого, никогда ко мне не притрагивался другой мужчина, никогда я не обращала своего внимания ни на кого, кроме мужа.

Глупая.

Глупая, несчастная старая жена, которая осталась у разбитого корыта, в то время как у мужа начиналась новая жизнь с юной, тонкой, звонкой девицей.

Я тряхнула головой.

— На сколько она меня младше?

Валера стиснул челюсти.

— Лет на десять, двенадцать, да? — предположила я и выдохнула.

— Я не хотел, чтобы ты была в таком состоянии, как сейчас.

Я потянулась и сдёрнула с вешалки его вещи.

— Я не хотел, чтобы так все произошло. Ты даже не даёшь мне нормально ничего объяснить.

— Не объясняй, помоги собрать вещи, — тихо произнесла я. И вышла из гардеробной, встретилась с Валерой на пороге, где он от растерянности и шока, от того, что все пошло не так, как он планировал, просто стоял, смотрел на меня и выдохнул горькое.

— Прости…

— Бог простит за то, что ты предал наш брак, нашу любовь. Бог простит, — тихо шепнула.

Надеюсь, что Бог простит за то, что мы из-за тебя потеряли друг друга…

Глава 3

Глава 3

Начало декабря. 2025 год.

— Марусь, ты не переживай, крестильный набор…

— Да, я помню, — тихо ответила я, переходя из гостиной в коридор. — Крестильный набор я уже купила. Он лежит у меня, как и маленький крестик.

Аля, моя младшая сестрёнка, сейчас была в состоянии курочки наседки из-за того, что собирались с мужем крестить сына.

Первого. Позднего.

— Прости, я просто очень сильно переживаю, — выдохнула сестрёнка, и я кивнула сама себе.

— Понимаю.

За последние два года у меня не так было много событий, которые имели какую-то важную семейную ценность. Я не скажу, что у меня все было плохо, но и хорошим назвать моё состояние тоже нельзя было.

После ухода Валеры жизнь как будто бы застыла в снежинке, в маленькой льдинке. Нет, я по-прежнему продолжала работать, общаться с детьми, ездить к родителям. И даже участвовать в какой-никакой, но жизни, семьи, но, наверное, внутри души, я подозревала, что делала, это по инерции. И окружающие, скорее всего, это замечали, поэтому Аля тридцать три раза перезвонила и спросила по поводу крестин, которые будут на днях.

Я не раздражалась.

Я понимала, что это единственный вариант общения со мной на данный момент. Я не скажу, что я рвала на себе волосы после развода, я не скажу, что билась в истерике, как это было все больно…

Равнодушный жёлтый свет по всей квартире, оставшиеся его вещи, которые я буквально в первую неделю после моего искового в суд, собрала в коробки, в контейнеры и выставила в коридор…

Когда дети узнали, а дети узнали рано, потому что не было смысла от них что-либо скрывать. Взрослые все-таки. Свят пришёл в немой ужас.

— Мам, да подумаешь, ушёл и ушёл, ещё вернётся, приползёт.

Я смотрела на старшего и качала головой, как будто бы он не знал своего отца. Если уж Валера решился на такую рокировку между женой и любовницей, то однозначно ничего исправлять он не будет, да и никогда бы я не приняла человека после другой.

Я испытывала чувство омерзения к себе, когда на меня накатывали мысли о том, что я прикасалась губами к его телу, которое уже не принадлежало мне, я любила его, дышала им, а по факту собирала с его кожи её прикосновения и поцелуи.

Мерзко, аж до тошноты.

И каждый раз, когда эти мысли накатывали, практически всегда все заканчивалось рвотой.

А ещё я ненавидела себя, потому что винила. Это очень расхожее мнение о том, что винят любовницу. Нет, в глубине души сидит такой червячок под названием сомнение, который, проворачиваясь, шепчет: « это ты была какой-то не такой, поэтому он ушёл, это ты была слишком домашней, а может быть, не слишком романтичной. А вообще, знаешь, мне всегда казалось, что ты бревно в постели».

Вот такие мысли посещали меня, и от этого я себя ненавидела.

Я же вменяемый человек. Я понимала, что я не виновата никак.

Дочь по поводу развода не смогла ничего внятного сказать.

— Я думаю, папа... Папа просто поступил по-свински, — тихо выдала Рита и шмыгнула носом.