Невеста не из того теста (СИ) - Мордвинцева Екатерина - Страница 35

«Истинная…»

Это слово отзывалось в моём черепе навязчивым, мучительным эхом. Этот головокружительный, пьянящий аромат судьбы, который я, Рихард де Сайфорд, наследник древней драконьей крови, отчаялся когда-либо почувствовать. Аромат, обещавший целостность, покой, завершённость. И он исходил от обеих. От Ясмины, той самой девушки, которую я публично, жестоко и бесповоротно отверг, объявив её сестру своей избранницей. И от Марисы, моей официальной, признанной обществом и жрецами невесты. Это было противоестественно. Противно самим законам природы, что управляли моим родом на протяжении тысячелетий.

Когда мои родители впервые заговорили о браке с одной из дочерей Арэна Гейтервуса, я отнёсся к этому с холодным, привычным безразличием. Договорной брак между знатными семьями для укрепления союзов и улучшения финансового положения — стандартная, скучная практика нашего круга. Я давно, ещё юношей, похоронил в глубине души наивную надежду когда-либо найти ту единственную, чья душа будет резонировать с моей в идеальной гармонии, чьё присутствие будет ощущаться не как вторжение, а как возвращение домой, на место, которое так долго пустовало. Драконья кровь в наших жилах — это и величайший дар, и самое тяжёлое проклятие. Мы обречены на вечные поиски своей половинки, но многие из нас так и умирают в одиночестве, так и не сумев утолить эту врождённую тоску. Я уже смирился с этой участью. Согласился на удобный, ни к чему не обязывающий союз.

А потом я увидел её. Марису. Не на балу, не в толпе, а здесь, в гостиной её отца. И всё внутри меня — каждая клетка, каждая капля той самой драконьей крови — взорвалась тихим, но оглушительным, всепоглощающим ликованием. Она. Это была ОНА. В этой скромной, даже несколько робкой девушке, с большими глазами цвета весеннего неба после дождя и тихим, мелодичным голосом, заключалась разгадка вековой тоски моей души. Это была та самая, чистая, ничем не замутнённая, первозданная связь, о которой я читал в древних, запылённых фолиантах, хранящихся в нашей фамильной библиотеке. Чувство было настолько ярким, настолько неоспоримым, что не оставляло места для сомнений.

И я, Рихард де Сайфорд, человек, привыкший командовать и повелевать, отверг Ясмину, ради её сестры.

Закон нашего мира, неумолимый закон крови и магии, гласил чётко и ясно: истинная пара — превыше всего. Выше договоров, выше общественного мнения, выше личных амбиций. Выбор был сделан не мной, а самой природой, самой сутью моего существа. Но, всесильные боги, как же я чувствовал себя последним мерзавцем, глядя в её глаза — глаза, в которых читались не только боль и унижение, но и какая-то глубокая, знакомая ей самой пустота. Я пытался утешить себя циничными доводами разума: что её сестра, Мариса, ближе мне по статусу, по блестящему светскому воспитанию, по умению подать себя. Что наш союз будет выглядеть более логичным и выигрышным в глазах общества. Я пытался заглушить оглушительный рёв внутри себя настойчивым шёпотом прагматизма. И всё равно, каждую ночь, стоило мне закрыть глаза, мне виделся её взгляд. Взгляд отвергнутой девушки. Я ненавидел за это себя, ненавидел её.

А теперь этот самый аромат, эта божественная, неоспоримая уверенность, исходила и от Марисы, и от Ясмины. И это было невозможно. Абсурдно. Такого не может быть. Либо да, либо нет. Третьего не дано. Если Мариса — моя истинная пара, то кто тогда Ясмина? Искусная подделка? Но как? Сила связи была слишком реальной, слишком осязаемой. Или я ошибся с самого начала? Может, первоначальный импульс был ложным? Но нет, я не мог ошибиться. То чувство, что охватило меня при первой встрече с Марисой, было слишком ярким, слишком всепоглощающим, чтобы быть иллюзией.

Голова шла кругом, мир терял чёткие очертания. Я провёл рукой по лицу, пытаясь смахнуть наваждение, но оно сидело глубоко внутри, разъедая мою уверенность. И в этот момент до меня сквозь толщу дубовой двери донеслись приглушённые, но отчётливые голоса из коридора. Сначала это был лишь неразборчивый гул, фоновая какофония эмоций. Но затем я с абсолютной ясностью узнал голос Марисы. И другой, мужской, хриплый — Локвуда, того самого студента, чьё отчисление я только что подписал.

Любопытство, смешанное с ёмким, тяжёлым дурным предчувствием, заставило меня подняться и бесшумно подойти к двери. Я не опускался до подслушивания в замочную скважину. Нет. Я прислушивался. К голосу судьбы, который, казалось, намеренно запутывал меня. К правде, которая, как змея, ускользала из моих рук.

И то, что я услышал, заморозило кровь в жилах и вытеснило из лёгких последние остатки воздуха.

«...спровоцировать её... заставить её показать своё истинное лицо... её собственная, дикая, неконтролируемая сила станет её палачом... Рихард сам изгонит её... как опасную, безумную ведьму...»

Голос Марисы. Голос той, кого я назвал своей невестой, перед кем преклонил колено, чью руку попросил у её отца. Он был сладок, как самый изысканный нектар, и смертельно ядовит, как отрава. В нём не было и тени того испуганного, растерянного трепета, той оскорблённой невинности, которые она с таким мастерством разыгрывала минуту назад в моём кабинете. В нём был лишь холодный, безжалостный, выверенный до мелочей расчёт. Убийственный план, облечённый в шёпот.

Она говорила о Ясмине. Не как о человеке, не как о сестре, а как о вещи. Как об угрозе, которую нужно «обезвредить». Как о помехе, которую требуется устранить. Она намеренно, с ледяной жестокостью, натравливала на неё озлобленного, отчаявшегося Локвуда, чтобы та что? Показала свою силу? Ту самую силу, что разбросала уличных грабителей? Ту самую силу, что теперь, после её визита к лесной ведьме, стала частью того загадочного, двойного «аромата», что сводил меня с ума?

Кто она, моя невеста? Та милая, утончённая, слегка надменная девушка, какой всегда представлялась? Или это — её истинное лицо, прикрытое безупречными манерами и дорогими платьями? Холодная, жестокая интриганка, плетущая паутину лжи и подставы с искусством, достойным лучшего применения?

А Ясмина? Что, если она ни в чём не виновата? Что, если все её «преступления» — её неудачи в магии, её вспыльчивость, её отчаянные поступки — являются лишь горькими плодами чужих манипуляций и её собственного, выстраданного отчаяния? Что, если её сила — не проклятие, а дар, который кто-то пытался украсть или подавить? И её поход к Вельде был не прихотью испорченной барышни, а последним, отчаянным криком о помощи, на который я, её предназначенная защита и опора, не откликнулся?

Вопросы, острые и безжалостные, как кинжалы, обрушились на меня лавиной, сметая все прежние уверенности, все удобные иллюзии. Я стоял, опершись лбом о холодное дерево двери, и не знал, кто прав. Не знал, кому верить. То самое, первоначальное, чистое чувство к Ясмине, та самая, неистовая тяга, что когда-то взорвала моё сердце, теперь кричало внутри меня, умоляя, требуя защитить её. Но голос разума, холодный и циничный, твердил о доказательствах, о её «нестабильности», о цепочке скандалов, что следовали за ней по пятам.

Но теперь у меня были новые, шокирующие доказательства. Слова моей невесты, полные такого яда и коварства, от которых стыла кровь.

Я отшатнулся от двери, будто обжёгшись о раскалённое железо. Во рту стоял горький, металлический привкус осознания собственной слепоты. Я был глупцом. Слепым, самоуверенным глупцом, который позволял себе плыть по течению, доверяя поверхностному впечатлению и голосу крови, который, как теперь с ужасом выяснялось, мог быть обманут, подменён, осквернён.

Нет. С этого момента всё должно измениться. Всё.

Я подошёл к огромному арочному окну, глядя на суровые, мрачные башни Айстервида, на серое, низкое небо, давящее на крыши. Здесь, в этих древних стенах, пропитанных магией и тайнами, скрывалась разгадка. Кто такая Ясмина Гейтервус на самом деле? Что за тёмные секреты скрывает за своим безупречным фасадом Мариса? И что за могущественные, чуждые силы были приведены в движение вокруг них обеих, сделав меня пешкой в своей игре?