Невеста не из того теста (СИ) - Мордвинцева Екатерина - Страница 31

Стук в дверь прозвучал как гром в этой гнетущей тишине моей комнаты. Я сидела на полу, прислонившись к стене, и не могла сдержать мелкую, предательскую дрожь, пробивавшуюся сквозь оцепенение. Образ Марисы — её сладкая, торжествующая улыбка, её подобранная до совершенства маска оскорблённой невинности стоял перед глазами, не давая возможности думать ни о чём другом. Каждое её слово было отточенным клинком, и все они вонзились в меня, оставив кровоточащие раны. Я проиграла. Снова. И на этот раз публично, на глазах у всех, кто и так считал меня изгоем.

Из-под кровати, нарушая мое оцепенение, послышался шорох. Мартин вылез, его пушистый хвост был опущен, а обычно блестящие глазки-бусинки смотрели на меня с непривычной, почти человеческой тревогой. Он подошёл и, не издавая ни звука, уткнулся холодным влажным носом мне в ладонь, а потом забрался ко мне на колени, свернувшись тёплым, утешающим клубком. Его мохнатая спина поднималась и опускалась в такт тяжёлому дыханию, и это было единственным, что хоть как-то напоминало о жизни в ледяной пустоте, что сковала меня изнутри.

— Всё бессмысленно, — прошептала я, запуская пальцы в его густую шерсть. — Что бы я ни делала, что бы ни говорила она всегда оказывается правой. Её ложь... она просто удобнее для всех.

Мартин тихо фыркнул, но на этот раз в его звуке не было ни капли обычного сарказма. Лишь молчаливое согласие и разделённая боль. Мы сидели так, может, целую вечность, а может, всего несколько минут — время потеряло всякий смысл. Я не плакала. Слезы, казалось, выгорели в горниле унижения и ярости, оставив после себя лишь сухую, холодную золу отчаяния.

И тут в дверь постучали. Резко, отрывисто, два раза. Звук был таким официальным и неумолимым, что у меня похолодела кровь.

— Мисс Гейтервус? — донёсся безразличный голос посыльного из-за двери. — Ректор де Сайфорд вернулся в академию. Он приказывает вам немедленно явиться в его кабинет.

Ледяная волна чистого, животного страха накатила на меня, сдавив горло и заставив сердце бешено заколотиться. Он уже здесь. И он уже всё знает. Всю эту грязную историю — и про участок, и про скандал с Марисой. Конец настал куда быстрее, чем я могла предположить.

Мартин встревоженно поднял голову, уловив мой ужас. Он что-то тихо прохрюкал, но я лишь молча, механически кивнула, поднимаясь на ватных ногах. Спрятаться не получится. Бежать было некуда.

Я вышла в коридор, не оборачиваясь. Путь до главного корпуса показался долгим и унизительным шествием. Каждый встречный взгляд, каждый шёпот за спиной казались мне иглами, вонзающимися в спину. Я шла, уставившись в пол, видя лишь потрёпанные каблуки своих туфель и трещины в каменных плитах. Воздух в академии казался гуще, тяжелее, пропитанным ожиданием неминуемой расправы.

И почти у самой цели, в самом сердце ректорского крыла, в узком, слабо освещённом переходе, ведущем к его кабинету, меня поджидала ещё одна тень моего падения. Каэлан Локвуд.

Он стоял, прислонившись плечом к холодной стене, но в его позе не было и намёка на расслабленность. Всё его тело было напряжено, как тетива натянутого лука, готового выпустить смертоносную стрелу. Его лицо, обычно искажённое высокомерной усмешкой, сейчас было бледным и перекошенным от ярости. Левая рука, та самая, что была вывихнута при моём «вмешательстве», — покоилась на чёрной перевязи.

— Ну что, Гейтервус? — его голос прозвучал тихо, но каждый слог был отточен, как лезвие бритвы, и звенел в тишине перехода ледяной ненавистью. — Довольна результатом?

Я попыталась пройти мимо, не удостоив его взглядом, сделав вид, что он всего лишь ещё одна неприятная деталь в этом кошмаре. Но он резко, почти агрессивно, шагнул вперёд, преградив мне дорогу своим телом.

— Я спросил, довольна? — повторил он, и его глаза, полные беспросветной злобы, сверлили меня, словно пытались прожечь насквозь. — Твоя новообретённая подружка, эта Леона Вандергрифт, оказалась не так проста, как кажется. Написала докладную. На имя самого ректора. Очень детальную, я слышал. Расписала всё, как по нотам. Как я, якобы, подло и коварно подлил ей приворотное зелье. Теперь меня вышвыривают. Отчисляют. Без права на восстановление. Без всяких шансов на апелляцию. Кончено.

В его голосе, помимо ярости, слышались отголоски чего-то иного — панического страха, отчаяния загнанного в угол животного, которое уже видит перед собой пустоту. Но у меня не нашлось для него ни капли сострадания. Только омерзение.

— Ты получил по заслугам, Локвуд, — выдавила я, и мой собственный голос прозвучал хрипло и холодно. — Ты играл с чужим разумом, как с игрушкой. Ты мог уничтожить её волю, сломать её. Ты заслужил это.

— Это было просто дурацкое зелье! — взорвался он, его сдержанность лопнула, как мыльный пузырь. — Неудачная, дурацкая шутка! Никто бы не пострадал! А ты! Всё началось с тебя! Если бы не ты, ничего бы этого не случилось! Не было бы этой идиотской вылазки в тот проклятый лес, не было бы этой стервы с её идеальным докладом! Всё из-за тебя, Гейтервус! Проклятая, чёрная метка, которая приносит одни несчастья всем, кто оказывается рядом! Неудачница, которая тянет за собой на дно всех подряд!

Его слова, отточенные и ядовитые, впивались в самое больное. В ту часть меня, которая и сама в это верила. Если бы не я и мои проблемы, Леона не оказалась бы в лапах Вельды, Каэлан не совершил бы своего подлого поступка. Я была тем самым камнем, брошенным в воду, от которого расходились круги бедствий.

Но я не позволила этому чувству вины поглотить себя целиком. Он сделал свой выбор. Сознательный и подлый.

— Ты сам выбрал этот путь, — сказала я, заставляя себя встретиться с его взглядом. — И теперь пожинаешь последствия. А теперь отойди. Ректор ждёт, и, судя по всему, у него сегодня насыщенный день благодаря нам обоим.

Он сжал единственный здоровый кулак так, что его костяшки побелели. Мышцы на его шее напряглись, и на секунду мне показалось, что он действительно бросится на меня, невзирая на последствия. Но он лишь издал низкий, свистящий звук, полный такой немой, сконцентрированной ненависти, что по моей спине пробежали мурашки.

— Ты за это заплатишь, — прошипел он так тихо, что я скорее угадала слова по движению губ. — Запомни мои слова. Ты ещё пожалеешь, что когда-либо перешла мне дорогу.

Он отступил на шаг, пропуская меня, но его взгляд — тёмный, полный обещания безжалостной мести — проводил меня до самой массивной, украшенной резными драконами дубовой двери кабинета ректора.

Я остановилась перед ней, положив ладонь на холодное, отполированное временем дерево. Оно казалось живым, дышащим под моими пальцами, и в этом дыхании чудился приговор. Внутри меня бушевала настоящая буря: леденящий душу страх перед тем, что ждёт меня за этой дверью; горячий, бесполезный гнев на Каэлана; едкая, разъедающая горечь от сцены с Марисой; и давящая, всепоглощающая уверенность в том, что худшее, с чем мне предстоит столкнуться лицом к лицу, ещё впереди.

Сделав глубокий, прерывистый вдох, который не принёс облегчения, я с силой толкнула тяжёлую дверь.

Тяжёлая дубовая дверь бесшумно отворилась под моей дрожащей рукой, впуская меня в просторный, пропитанный запахом старого дерева, кожи и неоспоримой власти кабинет. Я сделала шаг внутрь и замерла на пороге, словно вкопанная, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, готовое вырваться наружу.

Прямо перед массивным, тёмным столом ректора, в изящном кресле, которое казалось слишком хрупким для этого места, сидела Мариса. Её поза была выверенным до мелочей образцом оскорблённой невинности и подавленного достоинства. Изумительно белый платок в её тонких пальцах был прижат к глазам, плечи мелко, но заметно подрагивали — идеально отрепетированный жест страдания. Она что-то говорила, и её голос, тихий, дрожащий от сдерживаемых слёз и подобранный до совершенства, нёсся через всю комнату, наполняя её ядовитым нектаром лжи.

— ...и я просто не знаю, что с ней делать, Рихард! — её голосок сорвался на особенно высокой, пронзительной ноте. — Она публично обвиняет нас с матерью в самых чудовищных, немыслимых вещах! Прямо перед всеми однокурсниками! Она заявила, что мы... что мы намеренно украли у неё магию! Как можно такое выдумать? После всего, что мы для неё сделали, после той любви и заботы, что мама ей дарила, замещая родную мать... Она не просто оскорбляет нас — она плюёт на память моей матери, которая относилась к ней как к родной дочери! А теперь, с этими уличными историями, она ещё и бросает тень на репутацию академии! Я боюсь, что её истерики и наговоры навлекут беду на всех нас!