Тепло ли тебе (СИ) - Чернышова Алиса - Страница 6

“Никакие они не свиньи, — подумал я. — Свинки милые. Особенно поросятки. У меня одно кабанье семейство отдыхает постоянно, чешет бока о кору… Сравнить — неуважение по отношению к свиньям. Чем они заслужили такие сравнения? Умные животные. В отличие от…”

Я послушал очередной взрыв хохота, приготовился — и возник на пороге таверны, впервые в своей жизни принимая материальный облик. Я стал красивым юношей с острой улыбкой, неуловимо похожим на того самого “зимнего эльфа”, каким обычно рисовали меня местные художники.

Я шагнул к двери, но меня кто-то ухватил за руку. Я повернулся — и увидел знакомого мужчину, кузнеца. Он тоже часто приходил ко мне в рощу, и частенько оставлял мне дары из меди. Я очень любил их, вообще-то.

— Не ходи туда, парень, — сказал кузнец хмуро, — поверь мне, ты выбрал плохой день, чтобы к нам приехать. В любой другой день, мы рады гостям. Сегодня… Беги отсюда, парень.

Я хлопнул на него глазами и улыбнулся ещё острее.

— Но разве это не преддверие фестиваля в честь местного хранителя? — подмигнул я. — Мне говорили, у вас тут каждую зиму красотища.

Кузнец посмотрел на меня, как на слабоумного.

— Парень, ты не видишь, кто у нас нынче отдыхает?.. Они сказали моей жене, что сожгут тут всё, если им не понравится вино. Я отправил детей прятаться в храм, потому что надеюсь, что эти не сожгут хоть его. Но жалею, что слишком холодно, чтобы прятаться у Хранителя, потому что там лес, может, хоть запутает этим уродам дорогу, а храм… Я совсем не уверен, что для них есть хоть что-то святое.

С этим я спорить не стал; они могут рисовать священные символы на доспехах, но это совсем не всегда говорит об уважении к традиции, что этот символ породила.

Иногда, это просто маска. И оправдание.

— Получается, фестиваля не будет? — сказал я. — Вот ведь жаль. Мне было интересно, что ты мне в этом году подаришь.

Он моргнул на меня изумлённо, но потом взгляд его застыл, не отрываясь, на моей руке.

Я тоже посмотрел, задумался…

— …А, — сказал я задумчиво, — всегда забываю, что у людей их пять. Вы, знаешь ли, не так-то просто устроены!

Я насмешливо улыбнулся и наклонил голову, позволяя связке медных медальонов, оставленных однажды этим кузнецом на моём алтарном камне, выскользнуть из-за ворота…

Это был риск: с большой долей вероятности, человек мог заорать, начать размахивать руками и приняться совершать прочие, не слишком осмысленные и местами ненужные действия. Для себя я решил, что, если он таким образом привлечёт внимание рыцарей ко мне, то всё хорошо…

Но кузнец был бледен, напряжён, но очень, очень тих.

— Мой лорд, — сказал он неуверенно.

Я едва заметно поморщился, но возражать не стал: все мои братцы и сёстры предпочитают пафосные именования.

— Мой лорд, вы пришли за ними?

— Да, — я оскалился, показав волчьи зубы, позволив рогам стать видимыми за небрежным отводом глаз. — Я пришёл за ними.

К моему удивлению, кузнец коротко улыбнулся и деловито кивнул.

— Хорошо. Что мы можем сделать для тебя? Как помочь?

Я склонил голову набок, обдумывая, а потом улыбнулся ещё шире.

— Ну, если ты спрашиваешь…

Я вошёл в таверну только тогда, когда жена кузнеца, трактирщица, трижды убедилась, что у меня нужное количество пальцев и ничего странного, вроде рогов или меха, не торчит из под моей парадно — яркой туники. Они даже сняли подкову, висящую над входом, хотя я и объяснил, что в моём собственном городке та не слишком обжигает — но, чего таить, уважение было приятным, да и отсутствие боли лучше минимального её количества.

Нам всегда легче, когда нас приглашают. Этой правды ничто никогда не изменит.

Так или иначе, подкову убрали, рога замаскировали залихватской шапкой, и я уселся за единственный свободный столик в уголке, заказав у трактирщицы питья. Цитра, которая как будто по мановению волшебства (потому что да, вообще-то по мановению волшебства, откуда, думаете, взялись эти метафоры?) объявилась у меня в руке, зазвенела струнами.

— А что, хозяйка, — протянул я вкрадчиво, — хочешь ли ты послушать песни о героях? Смотрю, иные из них у тебя нынче гостят!

Рыцари оживились; их внимание, остро воняющее ядовитым железом, тут же сконцентрировалось на мне.

Я позволил своей энергии закружить вокруг меня, оплетая весь зал невидимым плющом чар.

“Песня, — зашелестел мой плющ, — позволь мне спеть для вас… Спеть о ваших славных подвигах…”

— О, бард! — завопили она на разные голоса. — Спой о наших славных подвигах, бард!

Я улыбнулся им залихватски и шагнул вперёд послушно. Инструмент зазвенел в моих руках, и звон его отразился от множества заледеневших деревьев в лесу, от поверхности старого озера, от всех подков, висящих над входами в дома…

— Простившись с домом, потискав красотку, герой отправляется в путь… Ему не страшны лихие дороги, где трусы боятся вдохнуть…

Я пел и пел, какие-то слова звучали, по крайней мере, их разум считывал какие-то слова — я не вникал. Я знал, что слышит застывшая за стойкой трактирщица: звериный рык, снега хруст под оленьим копытом, шелест реки и вороний крик. Такова, на самом деле моя песня…

Но это, конечно, не важно.

— Еды! — крикнул я. — Еды дорогим гостям!

— Да, трактирщица, еды!

Я посмотрел на трактирщицу. Та сглотнула, но послушно разложила по тарелкам то, что я заранее заготовил для дорогих гостей — личинок да гнили, песка да камней.

Надо отдать женщине должное: еду она расставила по столам с уверенностью, несмотря на то, что ей явно было страшно… Да и, честно говоря, проклятые рыцари совершенно не умели держать руки при себе.

Я уж опасался, что мне придётся придумывать, как её вытащить, но чары сделали своё дело: рыцари уже перевели взгляд на еду.

Они, разумеется, видели любимые свои блюда.

— Ну глянь, умеешь же готовить!

— Какое аппетитное!

— Больше, больше!

Я улыбнулся.

Трактирщица, в лицо которой постепенно возвращался цвет, быстро скользнула мимо меня.

— Мой лорд, у людей другие зубы и нет меха на ладонях, — шепнула она быстро.

…А да, точно. Постоянно забываю!

Благодарно улыбнувшись ей (на этот раз человеческими зубами, не волчьими), я принялся снова наигрывать зачаровывающую мелодию, пригашая весь возможный дискомфорт от “отличного кушанья”, позволяя их разуму обмануть и обмануться.

Он, видит лес, любит делать и то, и другое.

И, так или иначе, пришло время…

— Питья! — крикнул я. — Хозяйка, неси питья!

— Верно! — заголосили рыцари. — Питья!

Ну, ребята, вы сами попросили.

Я пронаблюдал, как мутная вода из ближайшего болота наполняет кружки, представая перед ними самым изысканным вином; я улыбнулся, глядя, как они пьют и пьянеют, как чары, напоминающие одновременно крюк и яд, плотно укореняются у них внутри.

Они были уже одной ногой в могиле, но пока ещё не знали об этом.

Руки мои плясали по струнам, принося в мир мелодию, которую смертным не услышать. Она растекалась по залу таверны, отражаясь от углов, обволакивая окружающий мир, как патока…

Однажды, люди придумали музыку, чтобы дотянуться до духов. Они многое смогли с тех пор на этом поприще, но в этом им всё же не превзойти нас.

Нашу музыку просто так не услышать, но это не значит, что она не слышна. Она может не касаться ушей, но до разума и сердца человеческого она всегда, всегда способна дотянуться… Если ты позволяешь одному из народца ши играть и петь, считай, ты тем самым даёшь нам власть над собой. Это знают все, кто даёт себе труд изучать нас…

Но рыцари, эти ходячие мертвецы в жестянках, ни о чём не подозревали. Они ели и пили, наполняясь под завязку нужной мне силой, всё больше проваливаясь на другую сторону…

Ради этого всё, собственно, и затевалось.

Тут вот какое дело: духу не так-то просто навредить человеку.

То есть понятное дело, что на своей территории могущественный дух может очень много. Но даже при таком раскладе, всё не так просто. Мы можем использовать сплетение вероятностей, манипуляции с сознанием, случай и якобы-случайность. В сумме это всё может стать очень даже смертельным оружием… Но не настолько прямым и эффективным, как столь любимое людьми железо.