Военный инженер Ермака. Книга 3 (СИ) - Воронцов Михаил - Страница 12

— Напоследок что-то скажешь? — спросил Торум-Пек.

Кум-Яхор обвёл взглядом толпу. При свете луны его глаза казались совершенно чёрными, без белков.

— Скажу. Вы все — трусы и предатели. Продали землю и предков за железные ножи и красное сукно. Думаете, русские защищают вас от Кучума? Да они сами Кучума сделали сильным! Татары оставят нам наши обычаи. А эти… — он повернулся к нам. — Эти принесут своих богов, свои законы. Через десять зим вы будете работать на них, не на себя. Через двадцать ваши дети забудут язык отцов.

В толпе зашептались. Алып сделал шаг вперёд.

— Ты хотел убить меня, Кум-Яхор! Ты продаешь жизни людей татарам! Ты хочешь власти, только и всего! Твои слова лживы! Кучум пообещал тебе ее, и ты стал его слугой!

— Я хотел спасти род! — крикнул шаман. — Договориться с сильным, пока не поздно!

— Предавая своих?

— Жертвуя слабыми ради сильных! Так делали предки!

Торум-Пек поднял посох.

— Довольно. Приговор вынесен родом. Кум-Яхор, сын Пахома, ты больше не вогул. Ты — никто. Пусть чёрные воды заберут тебя.

Двое воинов встали рядом. Кум-Яхор выпрямился, расправил плечи. В этот миг облако закрыло луну, стало совсем темно. Потом свет вернулся, и я заметил: старик смотрит прямо на меня. Не на Ермака, не на других казаков — на меня. В его взгляде было что-то странное, словно он знал то, чего не знал никто другой.

— Давайте, — приказал Торум-Пек.

Воины толкнули. Кум-Яхор качнулся, попытался удержать равновесие, но камень потянул вниз. На мгновение он раскинул руки, будто чёрная птица, а потом рухнул в омут.

Всплеск гулко разнёсся в ночи. Брызги долетели до края. По воде пошли серебристые круги и вскоре исчезли.

Мы молча смотрели на чёрную воду. Я начал считать. Десять секунд. Двадцать. Тридцать. Пузырьки. Потом тишина.

Минута. Две. Три.

Мальчишка лет семи вырвался из рук матери, подбежал к краю:

— Он утонул? Совсем?

Мать схватила его, прижала к себе.

Пять минут. Десять.

Ветер стал холоднее. Кто-то закашлял. Ермак стоял неподвижно, как изваяние, готовый ждать столько, сколько нужно

Пятнадцать минут.

Торум-Пек первым пошевелился. Подошёл к обрыву, посмотрел вниз, потом повернулся к роду:

— Свершилось. Кум-Яхор принял чёрные воды. Его имя больше не произносится. Его чум будет разобран, вещи сожжены. Родичи очистятся дымом можжевельника. Все закончено.

Вогулы начали расходиться. Женщины уводили детей, мужчины молчали. Только Алып остался стоять у края.

Торум-Пек подошёл к Ермаку:

— Нам жаль, что так случилось.

— Мы уважаем ваши законы, — ответил Ермак. — Предатель получил по заслугам.

— Останетесь до утра? Ночью дорога опасна.

— Нет. Уйдём сейчас. Прощайте.

Мы спустились к стругам. Казаки молча расселись, взялись за вёсла. Я сел рядом с Ермаком на корме.

— Тяжело было смотреть, — сказал я.

— Война — не бабьи пляски, — ответил атаман. — Предательство карается смертью везде — у русских, у татар, у вогулов.

— Неужели он действительно считал, что вогулам будет лучше с Кучумом, чем с нами? Или он сошел с ума на старости лет?

— Не знаю. Но хорошо, что его сейчас нет. Старая змея кусает больнее молодой. Мы — воины. Наше дело — землю взять, знамя поставить, Кучума разбить. А потом придут священники, воеводы, купцы, царевы бояре — пусть решают, как будет дальше.

… Я проснулся от странного света, льющегося в окно. Сначала решил — пожар, но сияние было холодным, зеленоватым, будто кто-то натянул над небом полотнища из светящегося шелка. Даша спала, до шеи укрывшись шкурой: ночи уже стояли холодные. Я не стал ее будить и вышел на улицу.

Там уже собрались люди. Казаки стояли кучками, крестились, бабы причитали вполголоса. Над Кашлыком, над деревянными стенами острога и темной лентой Иртыша полыхало небо. Зеленые всполохи переходили в желтые, затем в багровые, словно невидимая рука размешивала краски в огромной небесной чаше.

Северное сияние — понял я с запозданием. В прошлой жизни видел его несколько раз, не в этих широтах, и не такое сильное. Сейчас оно было словно живым: красота и жуть в одном.

Ермак, Мещеряк и все остальные стояли здесь же, запрокинув голову и молчаливо всматриваясь в небеса.

— Батюшка Ермак Тимофеевич, гляди! — окликнул атамана один казак. — Знамение какое!

Ермак промолчал, ничего не ответил. Я решил сказать за него.

— Не знамение это, — начал объяснять я. — Свечение верхних слоёв воздуха. Солнце…

— Какое солнце ночью-то? — перебил меня сотник Иван Гроза, размашисто крестясь. — Это души убитые светятся! Наши да татарские, что здесь полегли!

Вокруг согласно загудели. Местные татары жались поодаль, перешёптывались. До меня доносились обрывки их речи — и те считали сияние дурным знаком.

— Эй! — я тихонько позвал Ефима, который знал еще и татарский. — О чем они говорят?

Он вздохнул, подошёл ко мне, взглянул на небо и негромко произнёс:

— Говорят, духи предков гневаются. Небесный огонь — предупреждение. Скоро придёт беда великая.

— Послушайте! — я повысил голос. — Такое в этих краях бывает. Никакие это не души и не духи, а лишь особое свечение воздуха!

— А почему ж раньше не было? — крикнул кто-то. — Который год уж в Сибири, а такое впервые!

Ответить было нечего. Действительно, для этих широт сияние — редкость, нужна сильная солнечная буря.

Небо между тем разгорелось пуще прежнего. К зеленым всполохам прибавились фиолетовые столбы, что тянулись к зениту, переливаясь и дрожа. Казалось, само небо танцует неведомый, космический танец.

— Может, и вправду знак, — пробормотал рядом Матвей Мещеряк. — Может, пора назад, за Камень?

— Или наоборот, — возразил я машинально. — Знак, что правильным путём идём. Сибирь русской делаем.

Но на душе, как говорится, скребли кошки. Даже если знаешь, что тут никакой мистики, находясь в толпе, считающей иначе, неизбежно заражаешься ее эмоциями.

Сияние медленно угасало, сползало к горизонту. Люди начали расходиться, но споры и причитания не смолкали.

— Атаман, — тронул Ермака за рукав Матвей. — Может, молебен отслужить? Чтоб люди успокоились.

Ермак кивнул — да, разумно. Пусть отец Игнатий помолится, святой водой окропит — казакам станет легче.

Возвращаясь в избу, я ещё раз оглянулся на север. Там, над черной стеной тайги, трепетали последние зелёные отблески. Красиво и тревожно.

Даша спала, не шелохнувшись. Я присел на лавку у окна, глядя на догорающее представление. Что бы это ни значило — совпадение или знак судьбы — завтра придётся успокоить людей, вернуть уверенность. С перепуганным войском далеко не уйдёшь.

Хотя… может, они и правы по-своему? Может, это действительно предупреждение? Не от духов, конечно, а от самой судьбы, от хода истории. Кто его знает.

Потом северное сияние погасло. Остались только звёзды и тонкий серп месяца. Обычное сибирское небо ранней осени. Но тревога в душе не исчезла.

Чёрный омут успокоился. Последние круги давно разошлись, и водная гладь снова стала зеркальной под луной. Берег опустел: вогулы разошлись по чумам, казаки уплыли в Кашлык. Только ветер шевелил прибрежную осоку да где-то ухала сова.

Прошло ещё с полчаса. Луна двинулась к западу, тени от деревьев вытянулись. И тут вода в омуте забурлила. Сначала появились пузыри — целая россыпь, будто омут закипел. Потом из глубины показалось что-то тёмное. Голова. Седые космы облепили череп, как мокрые водоросли.

Кум-Яхор резко вынырнул, жадно хватая воздух. Его руки отталкивались от воды с силой человека, находящегося в состоянии аффекта. Его рот открывался и закрывался, как у выброшенной на берег рыбы. Старик барахтался, пытаясь удержаться на поверхности, но камень тянул вниз. Он снова ушёл под воду.

Под водой тонким лезвием, когда-то под влиянием странного предчувствия зашитым в одежду, шаман резал неподатливые кожаные ремни.